Мы проследовали в обеденный зал на втором этаже, где я отдал должное стряпне нашей кухарки Гертруды, запивая всё это недурственным рейнвейном.
Сама Гертруда стояла в дверях вместе с Себастьяном и с умилением смотрела, как я поглощаю запасы.
Несмотря на великолепный ужин, я пребывал в меланхолии, вызванной такой несвоевременной кончиной любимого дядюшки. Незадолго до полуночи отпустил кухарку и дворецкого и продолжил трапезу в одиночестве.
Пребывание в родном гнезде настроило меня на воспоминания о моих детских и юных годах, проведённых в этом замке. Допив, уже не помню, какой по счёту бокал вина, я вышел в сад, всё ещё покрытый снегом, подышать воздухом родины. Сколько раз малолетним сорванцом я прятался здесь от няни. Да и от дядюшки, заставлявшим меня зубрить немецкую грамматику, учить наизусть отрывки из «Орлеанской девственницы».
Бедный, бедный дядя! Пойду, навещу его перед сном, пожелаю покойному спокойной ночи.
Я спустился в склеп. Гроб стоял посередине в окружении трёх горящих факелов. Но он, чёрт возьми, был пуст! Бархатная подушечка ещё хранила вмятину от умнейшей во всей Курляндии головы, но Карл-Иоганн исчез!
Я, как сын своего материалистского века чужд предрассудков, но на ум тут же пришли простонародные поверья о покойниках, бродящих по ночам в коридорах замков. Выхватив из стены факел, я внимательнейшим образом осмотрел весь склеп. Никаких потайных дверей и глубоких ниш, где мог бы затаиться мёртвый проказник. Затем потряс головой, и даже сунул палец в огонь.
Надо будить Себастьяна! Я бросился в замок.
То ли рейнвейн сыграл со мной злую шутку, то ли сказалось десятилетнее отсутствие в родовом имении, но этой ночью я заблудился в многочисленных анфиладах комнат и лестничных переходах. После целого часа блужданий я уже не был уверен в том, что видел гроб моего дядюшки пустым. Утомлённый бесплодными поисками Себастьяна, я прилёг на первое подвернувшееся канапе и заснул мертвецким сном.
Когда я открыл глаза, в окно заглядывало уже весеннее солнце, и всё происшедшее ночью показалось мне дурным сном. Всё же не поленился спуститься в склеп. Как и следовало предположить, дядюшка лежал в своём гробу умиротворённый, и на его бледно-жёлтом лице не было и следа румянца от ночной прогулки.
Себастьяну ничего о своих ночных видениях рассказывать я не стал. Позавтракав на скорую руку, оседлал своего коня и помчался в имение Тизенгаузенов.
Путь этот преодолел я за четыре часа, рискуя загнать своего жеребца, но обошлось. Должно быть, крылья любви, что выросли за моей спиной, помогли преодолеть за столь короткий срок расстояние, на которое обычно уходит полдня.
Надо ли говорить, что встреча была радостной. Урсула склонилась передо мной в глубоком реверансе и протянула свою нежную ручку для поцелуя. Чем я, в свою очередь не промедлил воспользоваться. Когда прикладывал губы к белоснежной в голубых прожилках руке, вовсе некстати вспомнил жаркие губы польской красотки, а также турчанку Ясмину, взятую мной на шпагу в Куджук-кале, и проданную потом донскому казаку в Азове. Воспоминания эти бросили меня в краску, что вызвало удовлетворённую ухмылку у брата Урсулы Георга. Должно быть, принял изменение цвета моего лица за юношескую застенчивость.
Меня проводили в гостиную залу и усадили за обеденный стол. После обмена любезностями, я приступил к сути моего визита.
- Любезный Георг! Вы знаете, как я отношусь к Вашей возлюбленной сестре. Много лет мы связаны с ней клятвой в нерушимой верности и любви. Для Вас, дорогой Георг, не секрет, что двенадцать лет назад мы с Урсулой были обручены. И вот сейчас, когда я дослужился до капитана русской императорской армии, императрица может назначить мне довольно таки приличный пансион…
Я посмотрел на скудный стол. Судя по нему, финансовое состояние Георга фон Тизенгаузена знало лучшие времена.
- на который я мог бы достойно содержать свою семью, если таковая в ближайшее время у меня появится.
Закончив эту короткую речь, я взглянул на брата с сестрой.
- Каково сейчас Ваше состояние, граф? – тихо спросил Георг.
- По выходу со службы мне назначат пенсион не менее трёхсот рублей в год, а также имение со ста пятидесятью крестьянами. В России этих людей называют почему-то душами.
- А триста рублей, это же, сколько в шиллингах? – спросил Тизенгаузен.
Я растерялся, ибо не знал таких экономических тонкостей. На помощь мне пришла Урсула.
- Георг, шиллинги вот уже как тринадцать лет не чеканят!
- Ну, а в польских грошах сколько? – не сдавался тот.
- Ах, дорогой мой братец, - заворковала моя возлюбленная, - сразу видно, что ты ничего не смыслишь в финансовых делах. Кому сейчас нужны наши шиллинги и польские гроши? Я полагаю, что о них даже не упоминается в лондонских вексельных котировках. А вот русский рубль имеет там цену.
Я, разинув рот, смотрел на свою будущую жену. Что ж, пожалуй, хоть здесь я сделал верный выбор.
Упоминание о лондонских вексельных котировках произвело на Георга сильное впечатление.
- Когда будем играть свадьбу? – с тевтонской прямотой спросил он.
- Видите ли, дорогой мой Георг, сначала мы должны отдать последний долг человеку, который был мне многие годы вместо отца. Мой дядя, граф Даненберг скончался два дня назад и…
Я оборвал себя на полуслове, ибо теперь брат с сестрой смотрели на меня раскрыв рты, а глаза их были круглее курляндского шиллинга.
- Вы случаем не заболели, Готфрид? – заботливо спросила Урсула.
-Я чувствую себя лучше, чем когда-либо, дорогая Урсула! – бодро ответил я. – Могу я в свою очередь поинтересоваться, что подвигло Вас задать этот вопрос?
- Дело в том, Готфрид, - медленно произнесла она, - что мы похоронили Вашего дядю пару месяцев назад.
- Да, да! – подхватил её братец. – Кроме нас приезжали Веймарны и Корфы. Графиня фон Медем прислала своего поверенного, а герцог Пётр курьера с письмом соболезнования.
Я в недоумении переводил взгляд с одного лица на другое.
- Говорят, русский климат ужасен! – сочла нужным заметить моя невеста.
Во взглядах брата и сестры читалось живое участие и… жалость.
Никогда Даненберги не нуждались в чьей-либо жалости! Мой предок, павший от рук дикарей в Саульской земле, не просил о милосердии и до самого конца не выпускал из рук оружия!
- Очень сожалею, но неотложные дела требуют моего скорейшего присутствия в родовом имении, - щёлкнул я по военному шпорами.
Вскоре я, оседлав своё бедное животное, мчался в обратный путь. Понукаемый конь косил недоумённым глазом, он-то рассчитывал на более длительный отдых. Тем не менее, незадолго до полуночи я подъезжал к стенам родного замка.
Старый мажордом был в большой зале.
- Можешь ты мне объяснить, что здесь, чёрт побери, происходит?
- Не понимаю, о чём вы? – сделал тот невинные глаза.
В это время большие напольные часы, которые ещё мой дед заказал у нюренбергских мастеров, пробили полночь.
- Следуй за мной! – приказал я, решительно направляясь к выходу в сад.
Как и следовало ожидать, дядюшкин гроб был пуст.
- А как ты объяснишь вот это? – обернулся я к Себастьяну.
Тот изменился в лице и бросился вон из склепа.
- А ну, стой, старый прохвост!
На этот раз я не плутал в родном жилище, и нашёл дворецкого на кухне, где тот испуганно жался у плиты и протягивал к жаровне озябшие руки.
- Если ты немедленно мне всё не расскажешь, я прикажу всыпать тебе батогов!
Тот изумлённо воззрился на меня. Должно быть, его поразило варварское слово batоgi, а вовсе не моя угроза. Кому я мог приказать, если кроме меня и него в замке никого не было? Гертруда да утра отпросилась в деревню.
- Сдаётся мне, что старый граф продал душу дьяволу, - наконец, нехотя произнёс он.

Добавлено (24.09.2008, 23:30)
---------------------------------------------
- Что ты такое несёшь? Дядя всегда был верным лютеранином и богобоязненным человеком!
- Ах, герр Готфрид, когда Вы последний раз видели своего дядюшку?
- Каждые полгода он присылал мне по письму!
Себастьян смотрел на меня, как в детстве, когда я совершал какую-либо шалость.
- Вы хотите знать, что здесь произошло?
- Рассказывай!
Я уселся в единственное на кухне кресло, которое подвинул ближе к огню, и жестом предложил мажордому сесть на плетёный стул напротив.
- Началось это полтора года назад, - начал Себастьян свой рассказ, - да именно дождливым сентябрьским вечером позапрошлого года. Я запомнил этот день, потому что Ваша невеста с братом почтили нас тогда своим визитом.
- Урсула была здесь? – перебил я. – Странно, мне она об этом ничего не писала.
- В тот вечер они втроём заперлись в библиотеке, а когда спустя три часа вышли оттуда, граф был очень сердит на гостей.
- Сердит на кого? На мою невесту и её брата? Что же между ними произошло?
- У меня нет обыкновения подслушивать разговоры своих господ, - вскинул свой дряблый подбородок Себастьян. – А только все трое раскрасневшиеся выскочили из библиотеки, и на пороге граф произнёс такую фразу: - Я думаю, вы понимаете, господа, что после этого путь вам в наш замок заказан?
- Вот как! А что же они?
- Барон Тизенгаузен, этак нехорошо усмехнулся и ответил: - Ну что Вы, граф! Мы пренепременно будем на Ваших похоронах. А дядюшка Ваш, уж на что, человек старой выдержки, и то, замахнулся на молодого барона своей тростью.
- Что же было дальше?
- Барон и баронесса уехали, а Карла-Иоганна после этого словно подменили. До поздней ночи сидел он в библиотеке, обложившись толстенными фолиантами.
- Дядя всегда был страстным книгочеем.
- Да, но Священного писания среди них не было. Большинство книг было не на немецком.
- Ну и что, с того?
- Книги были по алхимии и на французском. А уж всем известно, что сейчас творится во Франции. Настоящий вертеп безбожников и вольнодумцев!
- Оставь свои политические страсти для Гертруды! Рассказывай, что было дальше!
- Перед самым Рождеством старый граф вызвал меня. Я скоро умру, Себастьян, сказал он, а так хотелось увидеть Готфрида, прижать его к сердцу. Ты же знаешь, мальчик был мне как родной сын!
Дворецкий всхлипнул на последней фразе. У меня и самого на глаза навернулись слёзы. Себастьян между тем продолжил:
- И дядя Ваш высказал более, чем странную просьбу. Когда я умру, Себастьян, сказал он, не спеши после похорон замуровывать склеп. Хочу, чтобы мой любимый племянник увидел меня по приезду, хотя бы и мёртвым.
Довольно странная просьба, подумал я. Никогда не мог заподозрить дядюшку в эксцентричности и подобной сентиментальности.
- Значит, смерть моего дяди наступила два месяца назад?
- И ещё четыре дня, если быть точным.
- Но тело за такой срок должно было хорошенько разложиться?
- В том-то и дело, что не зря ваш дядюшка ночи напролёт просиживал в библиотеке. Он по древним рецептам изготовил какие-то бальзамические масла. Говорил, что в допотопные времена ими пользовались египетские короли.
- Очень мило. А что, эти египетские короли тоже после смерти вылезают из своих саркофагов и разгуливают по пустыне?
Себастьян почему-то оглянулся по сторонам, словно нас кто-то мог подслушивать, и, понизив голос, сказал:
- В этот древнеегипетский бальзам он добавил каплю вещества, формулу которого вычитал в одном старинном трактате об изготовлении и оживлении альпов.
- Ты клевещешь на своего господина?
Я вскочил с кресла и навис во весь свой немалый рост над дворецким.
- Клянусь, он сам рассказал мне об этом в тот вечер накануне Рождества.
Волосы на моей голове встали дыбом. Альп – это немецкое название инкубуса – развратного демона, склоняющего женщин к блуду. Я где-то читал, что чернокнижники путём заклинаний и каких-то естественных опытов могли создавать этих мерзких существ. А буквально в трёх милях отсюда монастырь святой Бригитты!
Но этого не может быть! Скорей всего, старик что-то напутал.
- Граф стал отлучаться из склепа буквально в первую же ночь после похорон, - продолжал Себастьян. – Причём я не разу не видел самого исхода. После полуночи я находил гроб пустым, а перед рассветом дядюшка Ваш изволили возвращаться. Представляете, сколько страху натерпелись мы с Гертрудой?
Интересно, что скажет об этом Гертруда, подумал я.
- То же самое, что и я, - отвечал дворецкий, и я понял, что думаю вслух. – Что только долг и любовь к Вашей семье заставляет её, цепенея от ужаса всё же не покидать это проклятое место!
Старик видимо закончил свой рассказ и теперь взирал на меня с торжествующим видом.
- Его отпевали? - спросил я, словно ответом на этот вопрос можно было считать эту жуткую историю дурацкой выдумкой.
- Приезжал пастор Аллендорф. Он три дня читал псалмы у гроба Вашего дядюшки.
- Завтра днём надо будет съездить к нему в деревню. А сейчас я хотел бы посидеть в библиотеке. Ты можешь ложиться, Себастьян.
Захватив с кухни солидный кусок свиного окорока и кувшин с грогом, я поднялся на третий этаж, где располагалась наша библиотека. Мне необходимо было подумать. К тому же надеялся, что найду там кое-какие ответы на свои пока не высказанные вопросы. Как бы не был правдив мажордом, и он мог что-нибудь напутать, просто в силу своего невежества.

Добавлено (25.09.2008, 23:49)
---------------------------------------------
М-да, диспозиция, как любил говаривать мой командир, принц Вюртембергский, неважная. Это вам не призрак Белой Дамы. Чувствую, что всё гораздо серьёзней!
Я поднимался на третий этаж по скрипящим ступеням и замок мой уже не казался мне таким милым и безопасным. Если уж завелись демоны, то недалеко до их хозяина, самого Люцифера!
Подумав об этом, свернул в коридор на втором этаже, где располагалась моя спальня. Там, под кроватью всегда держал пару заряженных пистолетов, кои и захватил в книгохранилище. Против нечистой силы помогают мало, но мне так будет спокойней.
Библиотека встретила меня тишиной. Я поставил фонарь на secretaire, зажёг трёхсвечный канделябр и уселся в удобное кресло. Так вот где последние дни большую часть жизни проводил Карл-Иоганн!
Откинув письменную крышку, увидел в ящике несколько книг. Это те, которые дядя читал незадолго до кончины. Вот они, нелюбимые Себастьяном французы! «Кандид» Вольтера, «Персидские письма» Монтескье. Следом я извлёк сборник легенд. Ну, эти леденящие кровь истории я читал ещё в юности! Легенда о докторе Фаусте, о пражском Големе. Ну, а где же трактаты по алхимии?
Взяв фонарь, я посветил вглубь ящика. Этот фолиант был под цвет морёного дуба, поэтому в полутьме я его и не заметил.
Я достал книгу. Ни года издания, ни места, где она была напечатана, на титульном листе не было. Также не стояло имени автора. Но от названия мороз пробежал по моей коже. Надо сказать, что название я прочитал с трудом, ибо сие богопротивное сочинение было написано частью на старонемецком, частью на латыни.

«Заклинания, позволяющие вызывать суккубов и инкубов, а также подчинять их своей власти»

Дядя, бедный мой дядя, что же ты наделал? Неужели, всё это из любви ко мне?
Раньше этой книги в нашей библиотеке не было, скорей всего дядя приобрёл её уже после моего отбытия на военную службу. Только я знал за ним одну особенность. Приобретая очередную книгу, Карл-Иоганн ставил на ней в укромном месте оттиск со своего перстня и мелким почерком писал дату покупки.
Я добросовестно пролистал и даже прощупал мерзкий фолиант, но не нашёл дядиной печати. Из этого следовало два вывода. Либо он одолжил её на время, либо…
Либо кто-то принёс её сюда без его ведома.
Надо сказать, что второе предположение казалось мне предпочтительней.
Где-то в одном из углов огромной комнаты послышалось шуршание. Должно быть мыши. И тут же настенные часы пробили два часа пополуночи.
Я встал, потянулся, взял канделябр и оглядел стеллажи с книгами. На самом верхнем, в правом углу, словно выбитый зуб меж аккуратно уставленных книг зияла пустота. Когда-то я помнил наизусть все сочинения, хранившиеся здесь. Вот и сейчас попытался напрячь память. Что-то о средневековых рыцарских орденах, по моему.
Следует отметить, что дядя дорожил своей библиотекой и очень неохотно давал кому-либо наши книги.
Опять где-то зашуршало. Я замер. Тихий шорох явно доносился из-за двери, и это были не мыши!
Взяв в каждую руку по пистолету, двумя прыжками преодолев расстояние до двери, я пинком распахнул её. Но, как бы не был я быстр, тот, кто стоял в тёмном коридоре оказался быстрее. Когда я выскочил в коридор, то услышал в темноте быстро удаляющиеся шаги.
- А ну, стой!
Я бросился за незнакомцем, который, судя по звукам, спускался по лестнице. Перепрыгивая через две ступеньки, достиг первого этажа и успел увидеть край чёрного плаща, когда преследуемый мной скрылся за поворотом.
Нижний этаж замка был погружён во тьму, и я пожалел, что не взял с собой фонарь. Но тут же вспомни, что у меня только две руки, а бежать с фонарём и двумя пистолетами мне было бы крайне неудобно.
Шагов таинственного незнакомца нигде не было слышно. Должно быть, через галерею выскочил в сад. Туда же направился и я.
Неожиданно со стороны большой гостиной залы я услышал быстрый перестук каблуков. Повернулся лицом к опасности и взвёл курки пистолетов.
- Господи, Себастьян! Я же мог застрелить тебя!
Дворецкий держал в поднятой руке канделябр с двумя зажжёнными свечами, и лицо у него было точь в точь, как у Карла-Иоганна, когда он после ночных моционов отдыхал в своём гробу.
- Что случилось?
- Я думаю, Вам стоит самому взглянуть на это.

Мы проследовали в обеденный зал на втором этаже, где я отдал должное стряпне нашей кухарки Гертруды, запивая похлебку из мухоморов недурственным рейнвейном.
Сама Гертруда стояла в дверях вместе с Себастьяном и с умилением смотрела, как я поглощаю запасы.
- Вы быстро похудели, Гертруда. Я тоже пойду искать свой новый имидж. Если меня долго не будет, значит заблудился.
- Диета, граф, диета. По 20 гр. засушенных мухоморов утром и перед сном. И заблудиться после недели такого питания более, чем вероятно.
- С диетой все понятно, но как вам удалось широко раскрыть глаза? Вы ведь до недавнего времени щурились.
-Просто бросила пить. У меня под влиянием алкоголя глаза отекали. Так называемая китайская болезнь.Вот уже несколько дней не пью, чувствую, что начинаю смотреть на мир по другому. По готически.
- Я бы тоже пить бросил. Да вот не получается пока. Вчера день рождения Таута отмечал, сегодня за здоровье Донны поллитру уговорил. Ну а завтра - именины у Веры, Надежды и Любви. Такой праздник! За него грех не выпить.
-Да за Донну и Таута дерябнуть не грех! Но не забывайте про мухоморы, они лучше любого спиритс изделия.

Добавлено (10.10.2008, 14:14)
---------------------------------------------
Готику закончил. Получилась небольшая повесть. Если, дорогие форумчане не возражают, буду публиковать еёздесь отрывками.

Окна большой гостиной залы выходили на подступающий к замку лес. Между лесом и полуразрушенной оградой была межа шириной около ста футов.
Дворецкий подвёл меня к окну.
Всё неширокое поле было заполнено зелёными огнями.
- Что это? – повернулся я к Себастьяну.
Вместо ответа он приоткрыл оконную створку. Жуткий многоголосый вой ворвался в залу. Я быстро затворил окно.
- Волки? Не знал, что в нашем лесу их так много.
Я принялся считать глаза и на тридцатой паре сбился.
- Но что им от нас нужно? Не помню, чтобы я приглашал их на ужин.
- Боюсь, что вы, герр Готфрид уже не хозяин в этом замке.
- Что ты такое несёшь, болван?
- Всем известно, что волк – любимое животное дьявола, - медленно произнёс мажордом, задумчиво глядя в окно. – Может быть, они явились на зов своего хозяина?
Даненберги всегда встречали любую опасность лицом к лицу, трусов в моём роду никогда не было. Но, глядя на сотни серых хищников, воющих под окнами моего замка, я почувствовал, как страх сковывает мои члены.
- Пойду, принесу ружьё.
Бездействие не являлось чертой нашего рода. Хоть звери эти и слуги сатаны, но плоть-то у них есть, и самое время проверить её на прочность.
- Герр Готфрид! – вздохнул Себастьян. – Во всём замке не найдётся столько боеприпасов! Вот если бы здесь был Ваш драгунский полк.
Я с уважением посмотрел на него. Для старого дворецкого он держался неплохо.
- Да, здесь бы получилась славная баталия!
Напоминание о моих боевых товарищах взбодрило меня.
- Я надеюсь, все двери заперты.
- Обижаете, экселенц!
- Тогда неси сюда выпивку. Будем ждать, чем всё это кончится.
За лесом едва зарозовело, и волчьи глаза стали гаснуть, как угли тлеющего костра. К тому времени я опустошил уже несколько бокалов грога, и потяжелевшая голова то и дело падала на грудь. Чтобы взбодриться, я встал и открыл окно. За ним стояла необычная тишина, а ведь природа всегда полна каких-нибудь звуков. Межа была пустой и, что самое странное, на снегу не видно было никаких следов.
Утомлённый бессонной ночью я отправился в свою опочивальню и заснул мёртвым сном. Впрочем, не совсем мёртвым. Мне снился дядя, преследовавший меня по тёмным коридорам родного замка. Потом он превратился в обнажённую Урсулу, протягивающую ко мне свои руки с невероятной длины ногтями и хищно улыбающейся.
- Герр Готфрид, проснитесь!
Себастьян тряс меня за плечо.
- Ну что опять стряслось? – с трудом я открыл глаза и увидел мрачное выражение лица своего мажордома.
- Приехали крестьяне из деревни.
- Что им надо, и который час?
- Два часа пополудни и думаю, Вам стоит самому поговорить с ними.
Когда-то похожую фразу я уже слышал. Не далее, как сегодня ночью.
- Ох, не нравится мне, когда ты так говоришь, - мрачно заметил я, вдевая ноги в ботфорты.
- Мне самому не нравится всё, что здесь происходит, - так же мрачно ответил он.
Мои предчувствия оправдались. Латгалы, двое мужиков среднего возраста переминались с ноги на ногу у ограды.
- Что вам нужно? – спросил я, выходя на крыльцо.
Один из двоих, тот, что постарше, подошёл и с поклоном положил передо мной свёрток из материи.
- Что это?
- Нашли в лесу, господин.
- Бог мой, да это же пелерина Гертруды! – выступил из-за моей спины бледный Себастьян.
Только сейчас я заметил, что жалкая тряпка, бывшая когда-то пелериной буквально пропитана кровью.
- А где сама Гертруда? Она же ночевала в деревне.
- Пастор говорит, она ушла рано утром.
Бедная Гертруда! Быть растерзанной хищными зверями – незавидная участь для такой благопристойной женщины. Да и стряпня её мне нравилась.
После того, как латгалы удалились, я отправился к себе, и в изнеможении рухнул на кровать. Невесёлые мысли теснились в моей голове. После смерти дяди, злой рок навис над родовым гнездом Даненбергов. Будто сам Господь не хотел, чтобы я продолжил наш род. Неужели старый мажордом прав, и я уже не хозяин в своём замке?

Добавлено (11.10.2008, 08:04)
---------------------------------------------
Интересно, а почему никто не говорит мне о завещании? Карл-Иоганн был не из тех, кто умер бы не оставив завещания своему продолжателю.
От этой мысли я даже вскочил с кровати.
Себастьяна я нашёл в кухне, где он пытался разжечь огонь в жаровне.
- Почему ты не рассказал мне ничего о завещании? Обнародовал ли его старый граф?
Мажордом растерянно посмотрел на меня.
- Я даже не знаю, экселенц, было ли оно составлено. За пару дней до смерти приезжал пастор, и они с Вашим дядей запирались на целый час в спальне.
- Я еду в деревню. Прикажи оседлать коня.
- В замке нас двое, герр Готфрид, - язвительно заметил Себастьян. – Сам себе я приказать не могу, поскольку пытаюсь разжечь плиту, чтобы приготовить ужин. Вам приказывать я не имею права…
- Ладно, продолжай заниматься стряпнёй, я всё сделаю сам.
Я – человек военный и оседлать коня для меня – пара пустяков. Через полчаса я уже ехал рысью по лесной дороге, зорко смотря по сторонам. Заряженное ружьё, висевшее за моей спиной на широком кожаном ремне, да шпага на боку придавали уверенности.
Мартовское небо стало заволакивать тучами, и вскоре пошёл мокрый снег. Когда я подъезжал к деревне, снег перешёл в дождь. Всю дорогу меня не отпускало ощущение, что за мной кто-то следит. За время крымских походов я привык чувствовать опасность. Вот и сейчас, спину будто жёг чей-то недобрый взгляд. Чей он был; волчий, или всё же человечий?
Но, тем не менее, до деревни я добрался без помех, если не считать того, что основательно вымок.
Скромный домик пастора находился рядом с деревенской кирхой. Я завёл коня в стойло, и поднялся на крыльцо.
- Готфрид, сын мой! – тепло приветствовал меня священник. – Мне, конечно же, сообщили о твоём приезде. Я сегодня как раз собрался навестить ваше имение, но произошло это ужасное событие.
- Бедная Гертруда! – в который раз за сегодняшний день горестно произнёс я. – Думаю, надо собрать мужиков и устроить облаву на волков. А то они начнут таскать младенцев прямо из домов.
- Ну, я бы не делал таких мрачных предположений, Готфрид. За последнюю пару зим в деревне нашей было всего три случая, когда хищники задирали у крестьян скот. Бедная женщина, видимо заблудилась.
Пастор пригласил меня в дом и предложил горячего грога. Мы уселись за простой деревянный стол в кухне, где было тепло и уютно. За окном продолжал лить дождь, и под его струями таял мартовский снег. И лишь тревога моя росла, подобно снежному кому, катящемуся с горы.
- Не помню я, чтобы в этих краях в марте шёл дождь, - заметил пастор Аллендорф. – Сие природное явление более характерно для Баварии.
- Или для новоросских земель, - добавил я.
- Интересно было бы послушать о твоих приключениях в Азии, Готфрид.
Я хотел рассказать пастору историю о том, как мы спасли от татарского разорения греческое поселение, но рассказу моему не суждено было прозвучать. В окно постучали, и я узнал того самого пейзанина, который принёс в замок пелерину Гертруды. Сердце моё сжалось от нехорошего предчувствия. Я уже мысленно обозвал мужика этого вестником смерти.
Мужик поманил нас наружу. Когда мы вышли, то увидели на крыльце что-то завёрнутое в грубую мешковину.
- Мы нашли её. Лежала в овражке, присыпанная снегом. Так бы и не заметили, только снег нынче тает под дождём-то, вот мы и увидали.
- Волки оттащили её с дороги и спрятали, - догадался я. – Довольно-таки распространённое поведение среди этих хищников.
- Это были не волки, - покачал головой латгал.
- А кто же? – в один голос с пастором спросили мы.
Вместо ответа крестьянин отдёрнул мешковину. Я увидел удивлённые, широко раскрытые глаза Гертруды. Её горло было перерезано от уха до уха.
- Волчьи зубы такого аккуратного надреза сделать, уж точно, не в состоянии. А вот турки и татары - большие мастера на подобные штуки, - заметил я, разглядывая мёртвую кухарку.
- Но здесь нет ни турок, ни татар! – воскликнул потрясённый увиденным пастор.
- Зато есть тот, кто знаком с их приёмами. Пройдёмте в дом, Ваше преподобие, мне нужно кое о чём у вас спросить.
Пастор распорядился, чтобы бедную женщину начали готовить к отпеванию, и мы зашли в дом. Я передал ему рассказ Себастьяна, который пастор, как и положено священнику выслушал с невозмутимым лицом.
- За всей этой жуткой и малоправдоподобной историей, - закончив свою повесть, подытожил я, - совершенно забылось такое обстоятельство, как завещание. Не мог Карл-Иоганн его не оставить, не такой он был человек. Вы исповедовали и причащали его перед смертью, уж вам он должен был поведать обо всём.
- Не забывайте о тайне исповеди, сын мой! – строго произнёс пастор Аллендорф.
Затем взгляд его смягчился и он добавил:
- Разумеется, я затронул этот немаловажный вопрос, но должен тебя огорчить, Готфрид, твой дядя отнёсся к этому непростительно легкомысленно.
- Но это так на него не похоже! – воскликнул я.
- Тем не менее, на мой вопрос о завещании, он ответил, что ты мальчик уже взрослый и сам в состоянии о себе позаботиться, и что завещание, если таковое он напишет, всё равно будет утоплено тобой в бочке амброзии.
- Да я терпеть не могу амброзию! – возмутился я. Это напиток исключительно дамский! Да, будет вам известно, что в походе я употреблял даже русскую водку!
При упоминании о русской водке пастор истово перекрестил меня.
- Чего ты хочешь от меня, сын мой? Я и так рассказал тебе больше положенного.
Мне ничего другого не оставалось, как откланяться, дав несколько золотых монет на похороны Гертруды. Я обещал приехать через день, чтобы проводить в последний путь свою кухарку, которую знал с десятилетнего возраста.
На обратном пути меня тоже не покидало ощущение того, что из леса за мной следят. Дождь прекратился, подул ледяной ветер, тут же сделавший скользкой лесную тропу. Лошадь моя то и дело соскальзывала на обочину. Судя по тому, что конь мой не проявлял беспокойства, в лесу прятался не зверь, а человек.
Я остановился, прислушиваясь к унылому вою ветра, и вглядываясь в лесную чащу. Вдруг слуха моего достигли другие звуки. Это был цокот копыт по обледеневшей тропе, и приближался он со стороны деревни.
На всякий случай, сняв со спины свой драгунский мушкет, повернул коня навстречу и стал ждать. Что-то последнее время в этих местах стало также опасно, как в крымских степях, где продолжали разбойничать недобитые татары.
Вскоре из-за поворота показался всадник, вернее всадница, так как сидела в седле по-женски, свесив обе ноги с левого лошадиного бока. Ещё десяток футов и я узнал мою Урсулу. Мой конь призывно заржал, и тут же отозвалась её кобыла.
- Что ты здесь делаешь? – задал я совершенно неуместный вопрос.
У нас с Урсулой была молчаливая договорённость; на людях, соблюдая этикет, мы обращались к друг другу на вы, но, будучи наедине, отбрасывали все светские условности
- Ты так поспешно вчера уехал. К тому же твои речи насчёт недавно умершего дяди вызвали нашу с Георгом тревогу.
- Как же твой брат отпустил тебя совсем одну?
- Он не отпускал. Рано утром он уехал в Митаву, продавать твои меха.
- Но я подарил их тебе в честь нашей помолвки! – возмущению моему не было предела.
- Прости, Готфрид, но наши финансы находятся в наихудшем состоянии. Проклятые ростовщики грозятся отобрать имение.
Я смотрел на Урсулу, такую прекрасную в костюме амазонки, и вспоминал рассказ Себастьяна, который теперь казался мне мерзкой выдумкой.
- Бог мой, да ты вся промокла! Что же мы тут стоим? Скорее едем в замок!
И тут моего слуха достиг до боли знакомый звук. Сомнений быть не могло, это был звук взводимого курка!
Я вонзил шпоры в бока своего коня. Бедное моё животное, сделав движение вперёд, и заржав от боли, встало на дыбы, заслоняя Урсулу. И в этот момент грянул выстрел. В следующее мгновение я оказался на земле. Вскочив, с мушкетом наперевес бросился в чащу, откуда стреляли. В ста футах от тропы чётко были видны следы сапог, пробившие тонкий наст снега. Следы эти привели меня к нашей речушке, и здесь внезапно обрывались. Как я уже говорил, неглубокая, шириной чуть больше десяти футов, в этом месте она была покрыта льдом лишь по краям. В середине весело бежала вода. Вероятно, злоумышленник по ней и ушёл. Погоня моя больше не имела смысла, да и боялся я надолго оставить свою невесту в лесу. Остаётся пожелать негодяю судьбу шведа Янсберга, то есть утонуть в этом ручье.
- Дорогая, ты цела?
Урсула была цела, лишь сильно напугана, а вот мой боевой товарищ, с которым я ходил под турецким пулями и ядрами в крымских степях лежал на обледенелой тропе и смотрел на меня своими большими печальными глазами. Пуля угодила бедняге в бедро, и выход у меня был только один; прекратить мучения моего боевого друга. Что я и сделал, приставив дуло мушкета к его уху. И конечно, совершил непростительную глупость, заставив Урсулу смотреть на всё это, потому что минутой позже моя возлюбленная без чувств повалилась с лошади.
Замок встретил нас зловещей тишиной. Впрочем, то, что тишина эта была зловещей, чувствовал только я, так как моя невеста всё ещё пребывала в беспамятстве. Я осторожно снял её с лошади и внёс внутрь. Немного постояв со своей драгоценной ношей у входа, наконец, решил нести её в большую гостиную залу, и там уложил своё сокровище на оттоманку.
Себастьяна не было ни в кухне, ни в одном из служебных помещений первого этажа. Неужели он сидит в своей Восточной башне?
Замок был построен архитектором из Копенгагена в эклектичном стиле, причём небесталанный датчанин смешал ренессансный и готический. Восточная башня была типичным готическим строением. Не знаю, почему, но дворецкий с самого начала облюбовал именно её, и дядя вовсе не препятствовал ему в этом. Дело в том, что в башне этой накануне Великой войны покончила с собой моя прабабка, и место с тех пор считалось в нашем роду зловещим. Почти сто лет в башне никто не жил, она пришла в запустение, и дядя сильно удивился, когда только что прибывший из Кенигсберга Себастьян, попросил позволения именно в ней разместить свои апартаменты. Но удивления никоим образом не выказал, хотя слуги более чем вероятно поставили в известность нового мажордома о зловещих событиях, с которыми связана была эта башня.
Чтобы попасть в башню, нужно было пройти через тёмный коридор, заставленный всякой рухлядью. Пока я колебался, идти за дворецким или нет, Урсула очнулась.
- Ах, Готфрид, как мне жаль! – протянула она ко мне свои бледные руки.
- Успокойся, дорогая, всё позади!
Опустившись на колени, я принялся покрывать эти руки горячими поцелуями.
- Тебе что-нибудь нужно? – в перерывах между очередным лобзанием спросил я.
- Я чувствую слабость, но думаю, бокал великолепной амброзии из ваших погребов придаст мне силы.
Она через силу улыбнулась.
- Старый граф всегда угощал меня этим божественным нектаром.
- Конечно, дорогая, я сейчас распоряжусь.
Я направился в кухню. Кому я мог отдать распоряжение? После смерти Карла-Иоганна все слуги покинули замок. Бедная Гертруда была верна Даненбергам до самой смерти, а несносный Себастьян и вовсе забросил свои обязанности. Может быть, действительно выписать пройдохе батогов? Я бы с этим и сам управился.
Взяв на кухне вместительный кувшин, я открыл тяжёлую дверь, ведущую в погреба. Дверь легко поддалась и открылась без скрипа, видимо петли были не так давно смазаны. Пожалуй, с батогами придётся повременить.
На меня пахнуло сыростью и тьмой. Я вынул торчавший в стене факел и зажёг его от тлеющих в жаровне углей.
Первая от лестницы бочка оказалась с рейнвейном. Подумав, что мне бы тоже не помешал глоток другой вина, я снял с перевязи свою походную флягу и наполнил её. А вот это, судя по запаху, и есть амброзия. Я вытащил пробку и вместе с ней на плиты упал кожаный мешочек. В нём оказалась бумага. Поднеся её к огню, я обнаружил, что вся она исписана аккуратным дядиным почерком.

Вот такой противоречивой натурой был мой дядя! Восхищался одновременно Дидро и Руссо, и русской деспотией. Хотя, может быть, он видел немного дальше, чем обыкновенные смертные, и создал в своём мозгу причудливый гибрид. Этакую сильную политически империю с вольнолюбивым, материалистки мыслящим народом? Лично я считал, для того, чтобы изгнать мистицизм и раболепие из загадочной русской души и заменить его материализмом потребуются века.

Я продолжил чтение:
- Но должен вернуться на год назад, дорогой Готфрид. Тогда произошёл случай не менее неприятный, хотя и обошлось без смертей. Нечистая сила здесь была совершенно ни при чём.
Позапрошлой осенью у нас гостили твоя невеста со своим братом. Ты знаешь, как я трепетно отношусь к Урсуле.
В один из вечеров раздался требовательный стук в дверь моего кабинета. На пороге стояли брат с сестрой, оба бледные. В руке Георга был бокал с вином, но держал он его, прошу прощения за сравнение, как дохлую крысу.
- Граф, я требую объяснения! – с ходу заявил он.
- Что случилось? – недоумённо спросил я.
Буквально в эту минуту, как чёртик из табакерки откуда-то выскочил Себастьян и с разбега врезался в барона. Бокал выпал у него из рук и вдребезги разлетелся по каменным плитам пола. Неловкий наш дворецкий тут же получил от барона звонкую оплеуху, и пока я отчитывал Георга за неподобающее обращение с моими слугами, с виноватым видом принялся собирать осколки.
- Прошу прощения, - бормотал он. – Я услышал шум, подумал, что-нибудь случилось. Ради Бога, господин барон, простите мне мою неловкость!
Я отослал Себастьяна и пригласил брата с сестрой к себе.
- Простите, граф меня за мою несдержанность, и позвольте объяснить её причины. Дело в том, что мою сестру пытались отравить, - с ходу заявил Георг Тизенгаузен.
- Разве такое возможно в моём доме? – с возмущением воскликнул я.
- Ради Бога, прошу вас, выслушайте моего брата! – тихо произнесла твоя невеста.
Я, взглянув на её бледное лицо, закрыл рот.
- Комнатная собачка Урсулы очень любит амброзию, и когда сегодня сестра моя по своему обыкновению дала отведать ей несколько капель вина, бедное животное через несколько мгновений издохло.
- Ах, бедная Сиси! – всхлипнула баронесса.
-Я внимательнейшим образом осмотрел бокал, - продолжал Георг, - и обнаружил на дне крохотные кристаллы какого-то вещества. Скорей всего это был яд. С этим доказательством мы и явились к вам, граф, и если бы не неловкость вашего дворецкого…
- Да, но у нас ещё осталась ваша собачка, - отвечал я. Позвольте осмотреть её, ведь я кое-что смыслю в медицине.
Но, придя в комнату Урсулы, мы не обнаружил там мёртвого животного.
- Скорее всего, ваша Сиси выскочила через французское окно в сад, и поливает сейчас мой цветник, - засмеялся я.
На что брат с сестрой промолчали, и лишь одарили меня мрачными взглядами.
Надо ли тебе говорить, дорогой Готфрид, что собаку не нашли ни в тот вечер, ни на следующий день. Я склонялся к мысли, что животное убежало в лес, где и заблудилось. Георга возмущал «мой легкомысленный взгляд на зловещие события», и молодой Тизенгаузен, всегда не отличавшийся уравновешенностью характера, наговорил мне дерзостей. Мало того, он оскорбил наш род, сказав, что Даненберги всегда отличались тягой к заговорам и тайным интригам. Этого я стерпеть не мог, и, напомнив о героической гибели нашего предка в битве с литовцами, потребовал покинуть наше жилище.
Позже я много сожалел об этом, терзаясь мыслью, что испортил отношения с братом твоей будущей жены. Но Урсула поцеловала меня перед уездом, и сказала, что Георг тоже жалеет о нашей размолвке, и лишь врождённое самолюбие не позволяет ему в этом признаться. И ещё она сказала, что любит тебя, и что всё будет хорошо.
После того, как Тизенгаузены покинули мой не очень гостеприимный для них дом, я стал замечать странный привкус подаваемой мне пищи. Мало того, по ночам меня стали мучить галлюцинации. Шаги в коридоре, дикий хохот в дымоходе, неожиданно распахивающиеся в безветренную погоду окна. Я засел в библиотеке, и принялся изучать все известные на сегодняшний день виды ядов. И представляешь, дорогой Готфрид, я обнаружил, что кто-то потчует меня слабым составом из яда тёмного скорпиона и лапландского мухомора. Принимая довольно длительное время этот состав в малых дозах, больной постепенно сходит с ума, и в конечной стадии умирает либо от безумия, либо кончает жизнь самоубийством. Естественно, я стал искать противоядие. И представь, нашёл его!
Но галлюцинации на этом не кончились. Мало того, они начались у всех слуг, из чего я заключил, что травили не одного меня. Слуги стали жаловаться на те же симптомы. Призраки, оборотни, задирающие лошадей и тому подобная нечисть.
Вчера приезжал пастор Аллендорф, и, узрев мой бледный и измученный вид, посоветовал позаботиться о завещании.
И вот я сижу вьюжной Рождественской ночью, один в пустом замке и пишу тебе письмо, мой возлюбленный племянник. Чу, опять я слышу его шаги…

На этом странное письмо обрывалось. В мешочке оказалась ещё одна бумага. Я развернул её, это было завещание, заверенное стряпчим в Митаве. Интересно, дядя сам ездил туда, или послал посыльного?
« Находясь в здравом уме и трезвой памяти, я – Карл-Иоганн фон Даненберг завещаю»
В общем, мне отходило поместье, со всеми, полагающимися согласно привилегии Готхарда прилегающими к нему землями. Осталось его обнародовать, и я становлюсь здесь полновластным хозяином.
- Поздравляю, Готфрид!
Я поднял флягу с рейнвейном, и сделал большой глоток. В этот момент дверь наверху со стуком захлопнулась, и до меня донёсся звук поворачиваемого ключа.

Добавлено (15.10.2008, 10:07)
---------------------------------------------
Дверь была дубовая, обитая железными полосами, такую плечом не высадишь. Я сел на ступеньки и стал размышлять.
Утешает одно, от жажды я не умру. Пугает другое, мне грозила смерть от голода. Хотя Урсула рано или поздно хватится меня.
А вдруг невеста моя в опасности! Мысль эта заставила меня пружиной вскочить на ноги.
Я пинал по проклятой двери своими тяжёлыми сапогами, дубасил её кулаками – всё тщетно.
Факелу осталось гореть едва ли полчаса, потом я окажусь в кромешной тьме. Но не зря у нас в роду все мужчины отличались кипучей энергией. Не был исключением и я, сидеть и ждать своей участи было для меня невыносимо. Из семейных преданий было известно, что прапрадед мой, построивший этот замок, приказал снабдить его всякими тайными ходами и скрытыми коридорами, как во времена наших ливонских пращуров.
И я принялся за поиски, прощупывая стены и простукивая каменный пол. Всё было безрезультатно, пока я не догадался сдвигать с места бочки. Под одной из них был обнаружен мной в полу лаз. Из дыры тянуло холодом и это внушало надежду, что на другом конце тоннеля имеется выход. Я прополз по подземелью, должно быть с полмили в полной темноте, факел мой давно уже больше чадил, чем горел, когда слуха достиг шум воды. Через минуту я вылез на свет Божий, прямо из обрывистого берега нашей речушки. Уже смеркалось, но я узнал это место. Именно здесь пару часов назад я потерял след стрелявшего в нас с Урсулой.
Не раздумывая ни мгновения, я бегом отправился в замок. Он встретил меня чернотой окон, словно гроб, в котором всё никак не найдёт покоя мой дядя. Впрочем, нет, одно окно светилось, самое верхнее, на Восточной башне.
Я вышел из леса на межу, покрытую подтаявшим снегом, и увидел посередине поля три фигуры. Это были волки. Они сидели, задрав морды в сторону замка. Опять мираж? На всякий случай я стал забирать от зверей влево, стремясь к железной калитке. Но вот они учуяли меня и развернулись. Глаза их злобно горели в темноте. Что делать? Бежать назад в лес? Но там меня ждёт верная смерть, до деревни целых две мили. Я прикинул расстояние до калитки, и рванул, что есть мочи. Волки не замедлили броситься мне наперерез.
В жизни я никогда так не бегал! Но что мои две ноги против четырёх лап? До калитки оставалась какая-нибудь дюжина футов, когда опередивший двух своих сородичей зверь прыгнул. Мне ничего не оставалось, как сорвать с перевязи флягу с рейнвейном, и швырнуть в оскаленную пасть. Этим я выиграл несколько мгновений, которые и спасли мне жизнь.
Калитка захлопнулась за мной с железным грохотом, я даже успел задвинуть щеколду и отскочить. Волки грудью бросились вперёд, калитка сотрясалась под их мощными телами. Летящая из пастей пена, злобное рычание, это не забудется никогда! Волки были самые, что ни на есть настоящие!
Внезапно звери прекратили свои бесполезные наскоки, и побежали вдоль полуразрушенной ограды. Вот, умные твари! Брешей там можно было найти сколько угодно.
Я бросился к массивной окованной железом двери-воротам, но здесь мне повезло меньше. Она оказалась заперта изнутри. Шансов, что меня успеют впустить до того, как хищники разорвут моё грешное тело на части, не было. Повинуясь инстинкту самосохранения, я уцепился руками за голые ветви обвивающего стену плюща и стал карабкаться наверх. И вовремя! Волчьи зубы клацнули буквально в дюйме от моей ноги.
Добравшись до карниза второго этажа, я осторожно двинулся по нему в поисках открытого окна. На третьем мне повезло, оно поддалось под моей рукой. Это была спальная комната моего покойного дядюшки.
В кромешной темноте я осторожно слез с подоконника. Кажется, справа от окна стоял secretaire, а на нём должен быть канделябр. На ощупь, найдя подсвечник, достал огниво. При свете свечей комната выглядела даже уютно. Тяжёлые портьеры, стены задрапированы гобеленами. Широкая дядина кровать с балдахином. А на ней… О, Господи! Волосы встали на моей голове дыбом. Прямо посредине кровати лежал собственной персоной неугомонный покойный Карл-Иоганн фон Даненберг! Заострившийся нос на восковом лице, закрытые глаза. Я поднёс огонь ближе к мертвецу, как вдруг тот открыл глаза, и, глядя на меня, произнёс своим скрипучим голосом:
- Ну, здравствуй, мой возлюбленный племянник!
Я, испуганно вскрикнув, отшатнулся, задев обо что-то ногой, грохнулся на пол. Канделябр выпал из моих рук, и пламя свечей принялось весело лизать покрывало на кровати.
- Ещё не хватало мне после моей смерти заживо сгореть в собственной спальне, - закхекал Карл-Иоганн, довольно резво для покойника вскочив с кровати, сбивая ногой разгоравшееся пламя.
Покончив с этим, он протянул мне руку.
- Вставай, дорогой Готфрид!
Но я продолжал сидеть, глупо вытаращив глаза и осеняя то себя, то призрак дяди крестным знамением.
- Мальчик мой! – всплеснул тот руками. – Вот уж не ожидал, что бравый русский капитан такой впечатлительный! Уверяю тебя, я не привидение, а настоящий из плоти и крови. Ты можешь даже меня потрогать.
И он взял меня за руку. Рука у него была сухая и прохладная, но, чёрт меня дери, это была рука живого человека!
- Так это вы, дядюшка? – наконец, смог вымолвить я, сделав ответное пожатие.
- Да, дорогой Готфрид, собственной персоной. Прости меня за весь этот спектакль, но при некоторых обстоятельствах мёртвым быть гораздо полезнее и безопаснее, чем живым. Ты нашёл письмо и завещание?
Я молча кивнул.
- Я верил в тебя, ты всегда был умным мальчиком. И если бы ты не выбрал военную стезю, мог бы стать подающим надежды естествоиспытателем.
Я подумал, что Карл-Иоганн на мой счёт здорово ошибается, ибо письмо я нашёл по счастливой случайности. Но вслух, разумеется, этого не сказал, естествоиспытателем, значит, естествоиспытателем!
- Надеюсь, ты не поверил всем этим слухам об оживающем по ночам трупе графа Даненберга, и пугающим жителей окрестных деревень?
И на этот раз я благоразумно промолчал.
- Почти всё, что я написал тебе в письме, дорогой племянник, правда, - продолжал дядя. – Единственное, где я позволил себе слукавить – это наша ссора с Георгом Тизенгаузеном. Ссору затеял я, причём, намеренно.
- Но, зачем?
- Твоей невесте и её брату находиться в нашем замке стало опасно. Смертельно опасно! Следовало любыми путями удалить их отсюда. Зная вспыльчивый характер барона, я сыграл на этом.
- Но что, что могло им здесь угрожать, дядя? Если отбросить все эти россказни о нечистой силе и отравлениях.
- Вот отравления-то как раз и были.
- Но кто? Кому это всё было нужно?
- Я тоже долго терзался этим вопросом. У меня было двое подозреваемых. Это я сам, - усмехнулся Карл-Иоганн, - и наш дворецкий.
- Себастьян? – воскликнул я.
- Его настоящее имя - Теофиль Ле Гофф. Он один из рыцарей Соломонова храма . Всё это я выяснил уже после своей «смерти».
В голове моей всё смешалось. Ещё бы, наш рационалистский век и седая старина, эпоха рыцарства!
- Но мы же читали с вами историю храмовников, дядя. Орден разогнали ещё пятьсот лет назад.
- Основной удар приняли на себя храмовники Франции, - отвечал Карл-Иоганн. – Здорово им досталось в Испании и на Кипре. Но в нашей старой доброй Германии их почти не преследовали, если не считать нескольких казней, которые устроил правитель Марбурга. Теофиль, судя по фамилии, происходит из французского рода. Должно быть, его предки в период гонений перебрались на восток.
- Но что от нас нужно храмовникам? Мы – из Ливонского ордена и никакого отношения к их преследованиям, насколько мне известно, не имели.
- Признаюсь тебе, дорогой Готфрид, я тоже изрядно поломал над этим голову. Пришлось даже покопаться в библиотеке герцога. В одном из фолиантов по истории рыцарей Христа и Храма Соломона я нашёл легенду о том, что, спасаясь от гонений, они перевезли часть сокровищ в земли Ливонского ордена. И лежат они где-то здесь.
- В нашем замке?
- Замку нашему, дорогой племянник, всего сто тридцать лет. До этого здесь стоял красивый собор, его опять же, согласно легенде построили храмовники. А разрушили шведские солдаты. И вот, как утверждает легенда, в этом соборе была спрятана немалая часть сокровищ рыцарей храма Соломона. Вернее, под собором. Там, якобы есть подземелье, где и хранятся сокровища.
- Так значит, мы с вами, дядя, несказанно богаты?
- Это всего лишь легенда, милый мой Готфрид, - улыбнулся Карл-Иоганн, - но то, что Ле Гофф устроился ко мне дворецким, что, несомненно, делает честь нашему роду, говорит о том, легенда эта не лишена оснований.
- Но как вам удалось обмануть Себастья…, то есть Ле Гоффа?
Старый Даненберг улыбнулся.
- Когда я искал противоядие, то случайно натолкнулся на интересный состав. Не буду, дорогой Готфрид, утомлять тебя перечисление входящих в него ингредиентов. Скажу только, что если подобрать верную пропорцию, то дыхание и сердцебиение сможет определить лишь опытный доктор. Но, поскольку таких, в наших Богом забытых краях, не наблюдалось, как видишь, план мой вполне удался.
Я в свою очередь рассказал дяде о том, что произошло со мной за три дня, последующих после моего приезда. Особенно Карла-Иоганна позабавила история о сотне волков перед замком, после которых на снегу не осталось ни одного следа.
- Значит, и тебя Ле Гофф попотчевал мухоморами со скорпионьим ядом!
- Но полчаса назад в поле перед замком волки были самые, что ни есть настоящие.
- Ах, эти три зверя, которых наш дворецкий посадил охранять подступы? Надеюсь, они не причинили тебе вреда? Я даже скажу, как их зовут. Гог, Магог и Рокош.
- Я что-то не понимаю вас, дядя?
- Это псы Ле Гоффа, помесь волка и тевтонской породы собак. Он прятал их в земляном амбаре за хозяйственными постройками. Об их существовании я тоже узнал после своей «смерти». И я понял, именно они загрызли мою Звёздочку.
- Но каковы дальнейшие действия псевдо дворецкого? – задал я, наконец, волнующий меня вопрос.
- Я – мёртв, Гертруда, которая, видимо, что-то подозревала, убита, ты заперт в подземелье. Все препятствия на пути к основной цели устранены. Ле Гоффу остаётся лишь забрать сокровища. Но для этого надо разрушить замок.
- Зачем?
- Скверну выжигают огнём. А замок, построенный и освящённый лютеранами, для храмовников – скверна и средоточие зла.
- Урсула! – я вскочил на ноги. – Ей грозит опасность!
И я бросился вон из комнаты.
- Подожди! – крикнул вдогонку Карл-Иоганн. – Ле Гофф опасен, а ты без оружия. Лови!
И он кинул мне свою трость, которую я помню при нём с тех пор, как он сломал ногу, неудачно упав с лошади.
- Самое время дать Себастьяну несколько палок! – усмехнулся я, ловя её.
- Нажми на рукоять и поверни её против часовой стрелки, - посоветовал дядя.
Я так и сделал. Из деревянных ножен показался клинок из прекрасной толедской стали. Именно из толедской, уж я в оружии разбираюсь!
- Я смогу дойти в Восточную башню лишь к утру, - горько усмехнулся Карл-Иоганн. – Сам понимаешь, возраст, да и столь длительное пребывание в гробу не добавило пользы моему здоровью. Вот возьми ещё это. Он был со мной в склепе всё это время, но сейчас, я думаю, он нужнее тебе.
И он протянул мне маленький пистолет, который почти потерялся в моей ладони.
- Несмотря на размеры, с десяти футов пробивает насквозь дюймовую доску. Я испытал его однажды.
Дядя с нежностью посмотрел на меня, и я увидел пляшущие огоньки свечей, отражающиеся в его бледно-голубых глазах.
- Я верю в тебя, мой мальчик!