Инна, здравствуйте1 Ползти-то можно, если он по высоте полметра.
На самом дел совсем не супер. Это черновой вариант, так что ляпов предостаточно.
Но всё равно спасибо! 
Добавлено (16.10.2008, 16:06)
---------------------------------------------
Последняя часть.
- Оставайтесь здесь, дядя, и я принесу Вам голову Ле Гоффа!
Я бежал по тёмным коридорам, моля, чтобы Урсула оказалась в гостиной зале, где я её пару часов назад оставил. Увы! Надежды мои оказались тщетными, зала была пуста.
Мне ничего не оставалось, как направиться в Восточную башню. Чтобы попасть туда, следовало пройти крытую галерею, длиной более ста футов. На всякий случай я вооружился факелом и обнажил дядин клинок. Кто знает, вдруг Ле Гофф решит устроить мне там засаду, а более подходящего места во всём замке трудно найти.
Тем не менее, галерею я миновал благополучно. Никто не бросился на меня из тёмного угла, лишь со стен следили за мной покрытые пылью портреты предков. Одни, как мне показалось с надеждой, другие – с насмешкой.
Войдя в круглую залу с большими окнами, я увидел сцену, достойную лучших театров Европы. В центре залы стоял Себастьян с зажженным факелом, а у ног его сидели будто три стража те самые свирепые псы с древними именами. Завидя меня, звери встали с глухим рычанием.
- О, юный граф! – приветствовал меня Ле Гофф. – Вы пришли вовремя.
Назвать меня, проведшего десять лет в походах и лишениях юным! Худшего оскорбления мне ещё не приходилось слышать.
- Где Урсула? – спросил я, сжимая рукоять клинка.
- Подпиши вот это, и она останется жива.
Он швырнул мне бумагу, как последнему мужлану. Сохраняя своё достоинство, я, поддев её остриём поднёс к лицу. Это был уже заверенный нотариусом и герцогской печатью вексель о передаче моего владения некоему Отто фон Даненбергу, моему кузену.
- Вот уж не знал, что у меня есть кузен! Насколько мне известно, единственный брат моего отца Карл-Иоганн ни разу не был женат, а больше братьев у них не было.
- Карл-Иоганн фон Даненберг вовсе не был монахом, и если хорошенько поискать, то почти у любого мужчины его возраста можно найти, - негодяй усмехнулся, - наследного отпрыска.
- Ты лжёшь, Ле Гофф! - воскликнул я, швыряя бумагу на пол.
- Ты знаешь моё имя? – удивлённо вскинул он свои густые брови. – Что ж, маски сброшены, и это к лучшему! Один Бог видит, как мне надоело притворяться, изображая верного слугу вашего захудалого рода. Подписывай бумагу, Даненберг, и твоя невеста вернётся к своему никудышному братцу, проигравшему всё отцовское состояние!
- Никогда!
Я принялся топтать вексель, вбивая его каблуками своих драгунских сапог в каменные плиты пола.
Ле Гофф взирал на мои действия с презрительной гримасой, как смотрят на корчащегося в судорогах больного падучей.
- Глупец! Тем хуже для тебя!
Он швырнул факел к стене. Проследив за его полётом, я увидел, как тот упал в сваленные в кучу, тряпки и обломки старой мебели, которые тут же весело занялись. И, словно это было для них сигналом, псы бросились на меня. Огромные и свирепые, со вставшей дыбом шерстью на загривках, они представляли собой устрашающее зрелище. Но меня, боевого капитана, встречавшего не дрогнув дикие татарские орды, испугать, было трудно!
Я поднял игрушечный с виду пистолет и спустил курок, целя в оскаленную пасть. Выстрел грянул самый настоящий, и один из зверей с развороченной челюстью упал, окрашивая своей кровью камни пола. Второй мохнатой грудью напоролся на испанский клинок, пронзивший его насквозь. Упершись в бьющееся в судорогах тело сапогом, я вырвал клинок, разворачиваясь к третьему. Но опоздал, зверь уже распластался в стремительном полёте. Его стофунтовое тело сбило меня с ног. Выставив обе руки, чтобы защитить горло, я выронил дядин клинок. Пёс неистово рвал зубами мой камзол, пытаясь добраться до горла. Сжав крепче пистолет, я принялся с таким же остервенением бить по мохнатой морде, норовя попасть в нос, что, как известно, является у собак наиболее чувствительным местом. Мне это удалось, и зверь, выпустив мой камзол, скуля от боли, бросился прочь из башни.
Я встал, тяжело дыша и озираясь в поисках своего оружия.
- Браво, граф – захлопал в ладоши Ле Гофф. – Я обучал этих милых псов охоте на человека три года, а вы справились с ними за минуту. Посмотрим, повезёт ли вам также со мной!
- Плохо учили, Ле Гофф! – ответил я, поднимая с пола клинок. - Даже звери пожалели бедную кухарку, и вам пришлось самому выполнять грязную трусливую работу. Впрочем, вам, должно быть, не привыкать?
- Да, с Гертрудой я немного опростоволосился. Во-первых, она пала жертвой собственного любопытства, не следовало совать нос, куда её не просили. И кто знал, что она в тайне от меня подкармливает псов? Я-то держал их впроголодь, чтобы были злей. Но, граф, довольно болтовни!
И он встал в классическую позицию, которой учат все без исключения французские мастера. Наши клинки, отражающие пламя занимающегося пожара, скрестились.
Первые две моих атаки, Ле Гофф отразил без особого труда, чуть не выбив клинок из ослабевшей правой руки. Зубы Гога, или Магога, а может быть и Рокоша всё-таки слегка повредили мои сухожилия. Чтобы не дать ему повторного шанса, я перебросил клинок в левую. В бою мне частенько приходилось убивать и левой.
Следующую атаку храмовник тоже отбил, даже не вспотев.
- У какого мастера вы обучались, граф? – усмехнулся он между делом. – Это что, варварская школа диких татар? В любом случае, вы машете благородным оружием, как пьяный мужлан дубиной.
Лучше бы он не упоминал про дубину! В дикой России она считается страшным оружием. Подтверждением тому является случившийся двадцать лет назад крестьянский бунт, потрясший могучую империю до основания. Большинство бунтовщиков были вооружены дубинами.
Я поднял своё оружие и бросился вперёд. Но Ле Гофф, несмотря на возраст, оказался быстрей меня. Он сделал выпад навстречу. Лишь в последний момент мне удалось развернуть корпус, сместив его вправо. Лезвие его шпаги, пронзив камзол, и пропоров кожу на моих рёбрах, вышло с другой стороны. С виду могло показаться, что он проткнул моё тело насквозь, насадив меня как каплуна на вертел. Я даже увидел торжествующую улыбку на его тонких губах.
В следующее мгновение я что есть силы, ударил его сверху по голове дядиным лезвием. Испанский клинок выдержал удар, а вот Ле Гофф нет. На его седых волосах выступила кровь, и он замертво рухнул на пол. Явно, он не ожидал с моей стороны столь неблагородного приёма!
Я оглядел поле битвы. Три неподвижных тела лежали в разных концах башни. Посмотрев на неподвижное тело человека, которого много лет считал нашим дворецким, с трудом подавил в себе желание сделать в его камзоле несколько дырок.
А башня уже была охвачена огнём, который сожрал тяжёлые оконные портьеры, и теперь лизал деревянные балки и потолочные перекрытия.
- Урсула!
Я бросился на поиски любимой. Как обезумевший носился по комнатам и коридорам, но нигде не находил её. Я выбивал двери плечом, врывался в комнаты, но все они были пусты. Не помню, сколько прошло времени, но, по всей видимости, много, ибо когда я вновь ворвался в гостиную залу, пламя отставало от меня на каких-нибудь десять футов.
Посреди залы на полу лежал человек. Подойдя, я увидел под его левой лопаткой торчавший кинжал с красным крестом на рукояти. Я перевернул тело. Отблеск пожара отражался в мёртвых глазах Карла-Иоганна фон Даненберга. Мой дядя уже не притворялся. Обманув смерть однажды, он сейчас равнодушно смотрел, как гибнет его отчий дом под жадным всепоглощающим огнём.
Осторожно я закрыл глаза человека, заменившего мне отца. Взвалил нелёгкое тело старика на спину, понёс его к выходу, буквально по пятам преследуемый яростным пламенем.
Волосы на моей голове обгорели, камзол был весь в дырах, когда я бережно опустил мёртвое тело на подтаявший мартовский снег. И ту я увидел фигуру, чётко вырисовавшуюся в свете отблесков пожара.
В человеке, стоявшим посреди поля, я узнал пастора Аллендорфа, несмотря на надвинутую на самый лоб шляпу и чёрный плащ, в который он обернулся.
Я подошёл к нему.
- Видите, пастор, как быстро в одночасье можно разрушить то, что создавалось веками.
Он обратил на меня свой взор, и я поразился, как изменилось лицо этого человека, которого много лет я знал добрым и кротким.
- Не пастырь я тебе, лютеранская собака! Маски сброшены! Много лет я носил личину еретика, да ещё вдобавок с этой дурацкой фамилией ! И это я, происходящий из рода самого Жака де Моле ! Но я благодарю Всевышнего, за то, что он позволил мне быть свидетелем того, как очищающий огонь поглощает этот вертеп грешников, воздвигнутый на руинах истинного Храма Божьего! Я благодарю Всевышнего за то, что он дал твёрдость моей руке, сразившей дьявола в человечьем обличье, много лет попиравшего своими башмаками эти освящённые временем руины! – он указал на неподвижно лежащее на снегу тело дяди. - И сейчас я совершу последнее, предначертанное мне, убью тебя, молодой Даненберг!
Он поднял руку, в которой я увидел пистолет. Раздался сухой щелчок взводимого курка.
- Ле Гофф лишь выполнял мои приказы. С помощью нашего золота я возрожу Орден и по праву стану его новым главой! А ты готовься к смерти!
Я гордо вскинул голову и улыбнулся, ибо не пристало Данебергам покидать этот грешный и суетный мир с унылым выражением лица. Господи, да свершится воля Твоя!
Но выстрела не последовало. Лже-пастор всё давил и давил на спусковой крючок, но толи порох отсырел, толи мне было предначертано судьбой умереть в другое время и в другом месте. А сейчас я должен доделать то, что в своё время не доделал король Франции Филипп Красивый .
Далее произошло следующее. Я сделал шаг вперёд и поразил дядиным клинком потомка де Моле в самое сердце. Он рухнул в снег, на губах запузырилась розовая пена, когда он зашептал:
- In nomine Patris , et Filii, et Spiritus Sancti!
Amen, должен был добавить я, но сказал совершенно другое:
- Гори в аду, оборотень!
В этот момент крыша замка с треском обвалилась, и гнездо моё представляло теперь один большой костёр.
Долго взирал я на пожар, завороженный буйством огненной стихии. Потом, развернувшись, пошёл прочь от родного пепелища, где ненасытный огонь уничтожил моё прошлое и мои надежды на будущее.
…
Тело Карла-Иоганна отвезли в Митаву, где и похоронили на кладбище одной кирхи. Когда-то дядя помог этой церкви деньгами. Как будто чувствовал, что найдёт здесь свой последний приют.
«Пастора» зарыли на деревенском кладбище. Перед этим я с несколькими крестьянами обыскивал родное пепелище в поисках останков Урсулы, но огонь не оставил мне даже тени надежды. Также надеялся я найти вход в подземелье, куда пытались добраться два храмовника, но все усилия были тщетны, после пожара все подземелья замка оказались завалены.
Я впал в страшно уныние и несколько дней сидел в деревенском трактире, наливаясь местным пивом, но, в конце концов, взял себя в руки и отправился в имение Тизенгаузенов, чтобы сообщить Георгу о гибели его сестры. Кроме слуг я не нашёл в замке никого. Именно слуги сообщили мне, что молодой барон ещё не вернулся из Митавы. Ничего другого мне не оставалось, как отправиться в столицу нашего доживающего последние дни герцогства. Но я опоздал буквально на несколько часов. Из порта туже вышел к английским берегам фрегат «Святая Елизавета», на борту которого, как мне потом сказали, был и барон Тизенгаузен. Он бежал из Курляндии от карточных долгов, и мне тогда подумалось, что это даже к лучшему.
У истории моей случилось неожиданное продолжение, которое, если быть справедливым, не имело для меня уже никакого значения.
После гибели любимых мною людей я вернулся в армию и побывал во многих переделках, везде ища смерти. Но костлявая бегала от меня, как от прокажённого. Я участвовал в штурме Варшавы, Швейцарском походе. В деле при Аустерлице подо мной убило двух лошадей, но сам я не получил ни царапины. И лишь в дрезденской баталии случилась со мной серьёзная контузия. Раненого, меня поселили в имении, недалеко от Кацбаха, которое бросили хозяева, убегая от войны. По чистой случайности имение принадлежало саксонской ветви Тизенгаузенов. Говорили, что пару месяцев назад здесь был штаб самого Бонапарта.
Узнав, что нахожусь в доме родственников Урсулы, мною вновь овладела тоска и отчаяние, усугублённые ранением.
Но закалённый организм яростно сопротивлялся, и вскоре здоровье моё пошло на поправку. Мучаясь бездельем, я гулял по саду, долгими вечерами сидел в библиотеке, где месяц тому назад, должно быть сидел великий Корсиканец. Именно там по чистой случайности мне в руки попалось письмо, контузившее меня не хуже французского ядра. Я никогда бы не нашёл этого письма, если бы оно не было спрятано между страниц знакомого мне фолианта о тамплиерах, именно книга привлекла моё внимание. Книга показалась мне знакомой, и я стал тщательно её пролистывать. И вот на тридцать пятой странице я обнаружил дядину печать.
Письмо, лежавшее в книге было написано прекрасным французским языком. Привожу его по памяти.
Сир,
Во-первых, позвольте выразить Вам моё восхищение Вашим гением полководца и государственного деятеля. Очень жаль, что встреча наша не состоялась, Ваши адъютанты уверяли меня в Вашей занятости предстоящими мероприятиями. Было бы предпочтительней выразить моё восхищение при личном свидании.
То, что Вы делаете для Европы оценят лишь наши потомки. Дикий русский медведь почти у Ваших ног. Осталось нанести один удар, чтобы загнать зверя в его логово. И тогда, благодарная Вам Европа вздохнёт спокойно.
Мои славные предки составляли цвет европейского рыцарства. Ныне представители моего рода служат русскому царю-отцеубийце, моя родина под варварской пятой.
Может быть, этот мой скромный вклад в благородное дело освобождения Европы и будет той каплей, что склонит чашу весов в Вашу сторону. Поэтому посылаю Вам пятьсот тысяч ливров и прошу Вас, Сир, милостиво принять мой более чем скромный дар.
Вся Европа смотрит на Вас и восхищается Вами.
Всегда преданная Вам Урсула фон Тизенгаузен. 27 марта 1812г.
КОНЕЦ.
