Он небрежно раскрыл потрёпанный мешок, позволяющий ему слиться с толпой тупого быдла, мечтающего лишь о куске хлеба и не способного понять высоких порывов души – так, верёвка, инструмент – всё на месте.
- Мерзкая погода. Дождь, ветер. – Он вытер капли дождя с лица, внутренне ухмыляясь. Работать в такую погоду было сподручней.
Человек шёл сквозь ночной город, любуясь гранитной набережной. Ему здесь нравилось. Город представлялся ему закованным в камень рыцарем. Тёмным, постоянно покрытым туманом и облаками, серой окантовкой стен. В нём чувствовалась сила – и он был уверен в своём родстве с ней. Недаром здешние людишки сумели выжить в последней войне, когда враг осадил эти неприступные стены – они просто заразились его силой. «- Даже от ничтожеств может быть толк, если их правильно использовать.» Эту призказку мессира он полностью разделял, всегда внимательный к жалким страстишкам окружающих его червей. Он их даже по своему уважал – найти силы жить маленькой, ничтожной жизнью – на это он был не способен. Через неделю полного внутреннего покорства он бы сошёл с ума, убивая направо и налево. Лишь великая цель давала ему силы на время приглушить бушевавшие в нём страсти. Он служил ей – и ради неё был готов на всё – даже стать частью окружавшего его быдла. Но как временами это было тяжело!
Рядом с визгом остановилась милицейская машина. Из салона через полуоткрытое окно на него настороженно смотрел мордатый сержант.
Здешние стражи порядка были ему симпатичны. В них чувствовалось внутреннее родство с ним – они тоже презирали тех, кому должны были служить. Поэтому их легко можно было подкупить – или обмануть.

Это не соавторство, а дружеская помошь. Такое я всегда готов сделать, но за сам роман не возьмусь - просто у меня иные взгляды на религию, и это неизбежно выльется в конфликт.

Глеб открыл один глаз. Дядя Миша отжимался от пола, уперевшись в него двумя пальцами рук. В окно пробивался хмурый рассвет.
- Проснулся, лежебока?
Парень спустил ноги на прохладный пол и сидя с закрытыми глазами, прочёл утреннюю молитву. Михаил Анисимович уже закончил отжиматься и доставал из своей сумки туалетные принадлежности. Глеб встал, сжал кулаки, резко выдохнул, и сделала на них стойку, затем прошёлся до другого конца комнаты. Там он, не опуская ног, отжался пять раз.
Его учитель, удовлетворённо хмыкнув, скрылся в ванной. Пока он принимал душ, молодой хозяин решил приготовить завтрак. Поджарил гренки и сварил в турке кофе, аромат от которого тут же распространился по всей квартире. Всё это поставил на журнальный столик в гостиной и щёлкнул пультом телевизора. Симпатичная дикторша объявила, что через минуту перед россиянами выступит с традиционным ежегодным отчётом президент России Таисия Старосельская.
- Завтрак готов! – крикнул Глеб.
Дядя Миша материализовался перед ним как всегда неожиданно, вымытый, причёсанный, только не бритый. Его седая борода была аккуратно уложена на груди и источала какой-то травяной аромат. Он втянул воздух ноздрями и зажмурил глаза от удовольствия.
Между тем на экране появилась госпожа президент, пожилая тётка с колючими глазами и тройным подбородком. Скрипучим голосом она начала рассказывать, что удалось сделать в России за последний год для торжества демократии. Наконец завершились переговоры с Японией, и в ближайшие дни начнётся передача «северных территорий» Стране Восходящего Солнца. Летом этого года Калининграду возвращено историческое название Кёнигсберг, а сам город возвращён Федеративной республике. Чечня стала, наконец, независимой. Под Читой началось размещение американской военной базы, а в Москве судят ветеранов советской госбезопасности.
- Глебушка, Христа ради, выключи, дай потрапезничать спокойно! – взмолился Михаил Анисимович.
- Не нравится, когда демократия торжествует?
- Знаешь, в чём сходство и различие этой вот демократии и тоталитаризма?
- Объясните.
- И то и другое – зло. Но второе – зло меньшее.
- Что вы такое говорите? – возмутился Глеб. Сколько людей пострадало при Сталине, при Гитлере. Мой прадед и дед…
Дядя Миша вздохнул так тяжело, что парень осёкся.
- Зло тайное и зло явное, Глеб! Для этой власти абсолютная демократия – самоцель. Ты же не будешь есть суп, в котором соли больше чем всего остального?
- Дядь Миш, ну, причём тут суп. Ведь и передача Калининграда немцам и Курил японцам, всё решалось на референдуме.
- Ты взрослый человек и должен знать, что такое политтехнологии. Вспомни, как нас обрабатывали весь год. И то, что от Курил и Калининграда – одни убытки стране. А интересы государства ещё никто не отменял. И раздавать то, что добыто кровью наших предков – это демонстрация слабости. А слабого каждый стремится обидеть. Вон, уже и эстонцы требуют половины Псковской области, чеченцы сёла на Ставрополье захватывают. И всё это будет нарастать, как снежный ком. Ладно, Глеб, политика давно в лапах лукавого, так что не будем портить себе нервы.
Завтрак они заканчивали молча. Телефон зазвонил, когда Глеб мыл посуду. Он вытер руки полотенцем, взял трубку и пару минут слушал, что ему говорили на другом конце.
- Будем через час, - наконец сказал он и положил трубку. Ну, что, напарник, начальство вызывает.
- А что? А я всегда готов, - совсем как юноша вскочил с кресла Михаил Анисимович.
- На общественном транспорте не успеваем, - вслух стал размышлять Глеб, - придётся запрягать кобылу.
Он не любил ездить за рулём и машиной пользовался редко. Причём эта его нелюбовь не поддавалась никаким логическим объяснениям. Водил он более чем прилично, да и во внутренностях автомобиля худо-бедно мог разобраться. Но вот не любил, хоть ты тресни!
Через пять минут он выгонял из обыкновенной «ракушки», взятой в аренду у безлошадного соседа двухдверную «Мицубиси-Кольт». Эту подержанную, но резвую кобылку Глеб купил у того же соседа три года назад, чтобы ездить в обитель. В монастырь он на ней, в основном и ездил. По Москве, с её многокилометровыми пробками было верней и удобней передвигаться на подземке.
Отдел находился при патриархии в Переделкино, и ещё через десять минут (слава тебе Господи, подумал Глеб, что не было пробок) они уже мчались по Солнцевскому шоссе. Ночной ветер рассеял тучи, и на бледно-голубом октябрьском небе солнце пыталось дотянуться до земли своими слабеющими лучами.
Владыка принял их в своём кабинете.
- Излагайте свои версии всех трёх злодеяний, - едва поприветствовав вошедших, обратился он к Глебу.
Тот пожал плечами.
- Да нет пока никаких версий! Но есть предположение. Надо бы проверить, не отметилась ли в последнее время в России одна организация?
- Что за организация?
- «Umbro satanos», - ответил Глеб.
- «Тень сатаны»? – помрачнел владыка лицом.
- Очень похоже на их почерк.
Начальник отдела, до этого нервно расхаживающий по кабинету, сел.
- Давненько я не слышал о них, - он посмотрел на молодого оперативника. – Сколько годков прошло, а, Глеб?
- Пятнадцать.
- Всего лишь пятнадцать лет… А кажется будто бы вчера. Ладно! – хлопнул широкой ладонью по столу. – В милиции-то, что говорят.
- Что полагается. Религиозный маньяк, душевнобольной и всё такое.
- Я аналитикам распоряжение дам, чтобы проверили эту «Тень», прости Господи. Итак, что мы на день сегодняшний имеем?
- Три убийства.
- Сегодня связывался с Санкт-Петербургом. Там ночью из канала Грибоедова вытащили тело профессора Мордвинова.
- Того самого?
- Да, того самого. Брат Михаил, может быть, не знает? – обратился владыка к молча стоявшему в уголке Михаилу Анисимовичу.
- Ну, почему не знаю? Он к нам два года назад в монастырь приезжал, «Власьевский псалтирь» купить хотел. Две тысячи долларов, между прочим, предлагал.
- Крупнейший, я вам скажу, собиратель церковной литературы. Так вот, медэкспертиза нашла на виске утопшего небольшую гематому, а на шее висел заплечный мешок. В нём с килограмм гвоздей, молоток, кусок верёвки и доска.
Владыка сделал паузу и посмотрел на оперативников.
- А на доске было выжжено грубое изображение козла. Так что, Глеб, твоё предположение о сатанинской тени не лишено основания. Но вот, за что убили профессора? Церковной жизни вовсе не вёл, имел, как говорится, одну, но пламенную страсть – собирал старинные церковные книги.
Он опять замолчал, барабаня по столу пальцами.
- Вот, что братия! Поезжайте-ка вы в город святого Петра и попробуйте выяснить, что-нибудь о последних днях Мордвинова. С кем встречался, с кем общался. Может, за конец ниточки ухватить удастся?

2.
Екатеринбург. Лето 1918 года.

Кромешная тьма опустилась на Россию. Сумерки начали сгущаться ещё позапрошлой весной, а в июле 7426 года от Сотворения мира тьма, подобно ядовитому газу расползалась по всей растерзанной Империи. Дьявол радостно бил копытом и потирал волосатые ладони.

По глухому Вознесенскому переулку в сторону площади, с трудом передвигая ноги, шёл человек в потрёпанной видавшей виды крестьянской одежде. У Ипатьевского особняка он и вовсе остановился, пытаясь заглянуть в единственное окно.
Если бы кому-то из редких прохожих взбрело в голову внимательно вглядеться в лицо крестьянина, он бы увидел благородные черты, лихо закрученные усы, который носят военные и пронзительные голубые глаза. Да и осанка, несмотря на шаркающую походку, выдавала в нём человека не крестьянского сословия.
Сейчас глаза его прямо-таки полыхали синим пламенем. «Крестьянин» не отводил горящего взора от забранного железной решёткой, полуподвального окна Ипатьевского дома.
- Товарищ, а, товарищ?
«Крестьянин» обернулся. Перед ним стоял невысокого роста человек в кожаной тужурке, перепоясанной офицерским ремнём. На левом бедре болтался маузер в деревянной кобуре. На голове офицерская фуражка без кокарды, из-под которой выбивались чёрные курчавые волосы. Сзади него стоял красноармеец с винтовкой.
- Вы чего здесь вынюхиваете? – спросил человек в кожанке сверля «крестьянина» чёрными как маслины глазами.
- Я не вынюхиваю, а просто иду себе мимо.
- Летемин, - обратился чернявый к красноармейцу, - а ну-ка проводи его в караульное помещение.
В грудь прохожего уставился трёхгранный штык.
- А ну, пошёл!
Караульная располагалась в доме Попова.
- Принимай контрика! – весело объявил Летемин, вводя арестованного в прихожую.
Красногвардейцы, свободные от службы окружили их. «Крестьянин» поморщился от запахов немытых тел и дешёвой водки.
- Гляди-ка, в крестьянской одёже, а усищи-то нафабрены!
- А рожа-то, рожа, глянь холёная какая!
- Николашку Кровавого спасти решил?
Схваченный офицер молчал, но и не отводил гордого взгляда от уставившихся на него пьяных глаз.
- Ну, чего уставился? – обратился к нему совсем молодой красногвардеец.
- Не смейте мне тыкать!
Вокруг засмеялись.
- Я вот, сейчас в морду твою офицерскую ткну, - парень показал внушительный кулак, - узнаешь почём фунт лиха!
- Я, юноша, этого лиха насмотрелся, на вас всех хватит. Я – боевой офицер, а вот вы от фронта здесь прятались. Трусы!
- Боевой офицер? Белая кость? Щас посмотрим!
Юнец неумело размахнулся, целя в левую скулу. Но кулак его пропорол воздух, а покрытый рыжим пухом подбородок наткнулся на офицерский. Охранник сел на пятую точку, вращая осоловелыми глазами. Летемин ударил офицера прикладом, целя в затылок, но тот в последний момент успел закрыться плечом. Тем не менее, его сбили с ног и принялись пинать коваными сапогами. Больше всех старался пришедший в себя парень.
- А ну, прекратить! – раздался зычный голос.
Из внутренней части дома в прихожую вышел русоволосый мужчина в рабочей тужурке, на ходу надевая портупею с кобурой. Разгорячённые красногвардейцы не обратили на вошедшего никакого внимания, продолжая избиение.
Русоволосый достал из кобуры наган и выстрелил в потолок. Экзекуторы, уставились на него, прекратив, наконец, пинать уже неподвижное тело.
- Это что тут за анархия? – грозно спросил человек в тужурке.
- Контрика поймали, а он дерётся! Ваньке Пермякову скулу своротил!
- Почему в чрезвычайку сразу не отвели?
- Дык, это, товарищ Юровский велели сюда тащить.
- Заприте его в подвал!
Двое охранников подхватили за руки бесчувственное тело и потащили к ведущей в подвал лестнице. Его швырнули на земляной пол маленькой камеры. Хлопнула дверь, лязгнул засов, и в камере воцарилась почти полная темнота, лишь робкая полоска света пробивалась сквозь крошечное окошко.
Капитан Политковский кряхтя от боли, с трудом поднялся, держась руками за сырую стену. Подняв голову, заглянул в оконце, но увидел лишь пару нечищеных сапог, да сквозь прутья решётки в камеру потянулся дым от махорки.
- Слышь, Иван, царя ноне перевозят куда-то, - донеслось до него.
- Знамо дело, беляки на подходе.
- А ты царёвых дочек видел?
- Видал один раз через забор, когда они по двору гуляли.
- Красивые?
- Знамо дело! Белая кость, голубая кровь!
- А чего кривишься?
- Скула болит. У-у, контра недобитая, своими руками шлёпнул бы!
- А чё, может и шлёпнешь. Просись в расстрельную команду.
- Как думаешь, Медведев за меня слово замолвит?
- А чего не замолвить?
Капитан обессилено опустился на земляной пол. Значит, Семью сегодня увезут!
- Проклятье! – ударил он кулаком по полу. – Так глупо попасться!
Сумерки густели, и странная тишина царила вокруг. Часовые куда-то ушли, и даже птиц не было слышно.
Капитан вспоминал последний приезд Государя в Ставку. В Петрограде уже начались брожения, но на фронте об этом ещё не знали. По фронтам вовсю ходили анекдоты о германофильстве венценосной супруги, и энтузиазма по поводу готовящегося наступления не было.
Когда царь появился в штабе, капитан поразился выражению его глаз. В них явно читалась, нет, не безысходность, но какая-то покорность судьбе. И словно он судьбу свою знал. Словно предвидел Ипатьевский дом. Так думал штабс-капитан, сидя на земляном полу мрачного подвала в нескольких десятках метрах от своего Государя. Которому он уже ничем не в силах помочь.
Ночь, между тем опустилась на город. Звёзды высыпали на небосклоне и ярче всех светила одна. Звезда Люцифера.
Звёздного уральского неба Политковскому в крохотное окошко видно не было. Офицер сидел окутанный тьмой и ждал смерти. Мысль эта не ужасала его и даже не повергала в уныние. Вся жизнь есть ожидание смерти. Единственная его забота сейчас – умереть достойно.
Тишину нарушил шум проезжающего авто, хлопанье дверей и звуки беготни во дворе соседнего дома. А ещё через полчаса за дверью подвальной комнатки послышались шаги. Кто-то не торопясь, спускался по лестнице. Лязгнул отодвигаемый засов, и дверь приоткрылась, пропуская в камеру полосу света. Капитан перекрестился.
- Господи, да свершится воля Твоя!

Добавлено (18.05.2008, 22:23)
---------------------------------------------
ПРОДОЛЖЕНИЕ.

Санкт-Петербург, два года спустя после «оранжевой революции».

Питер встретил их мелким дождём, холодным ветром с Залива и грандиозной стройкой почти у самого Московского вокзала. Огромная надпись на бетонном заборе, мимо которого они ехали на такси, гласила, что компания «Building Corporation» ведёт здесь строительство храмового комплекса Внутренней эволюции человека. Московские гости смотрели, приоткрыв рты.
- Куда едем? – спросил их таксист, сорокалетний дядька.
- Вы нас на Юризанскую сначала отвезите, рядом с институтом геронтологии, - вышел, наконец, из ступора Михаил Анисимович. Мы вещички бросим, а потом опять сюда на Жуковского 5.
- Давно строят? – спросил Глеб, кивая головой на причудливой формы здание.
Кивок головой дался ему с трудом, ибо голова начинала раскалываться от боли, настолько от стройки исходила негативная энергия.
- Месяца три назад здесь ещё ничего не было, - отвечал таксист. – А вы не знаете, что это за внутренняя эволюция такая? Звучит заумно, но народ интересуется.
- Народ у нас любознательный, - согласился дядя Миша. – Попробую объяснить. Согласно материалистическим теориям эволюции человек как развивается?
- Ну, книги читает, науки там разные изучает, - ответил водитель.
- Начнём с того, что сначала он слез с дерева, выпрямился и стал ходить на двух задних конечностях, отчего у него отвалился хвост, а потом взял в руки палку. Но это ещё не сделало его человеком разумным.
Таксист с интересом слушал, рассматривая «лектора» в зеркало заднего вида.
-«За что я люблю петербуржцев, так это за их тягу к знаниям и любовь к интеллектуальным беседам», - думал Глеб, откинувшись на спинку сиденья. Как только отъехали от стройплощадки комплекса внутренней эволюции, головная боль тут же ушла.
Его напарник, между тем, продолжал свою лекцию.
- Это сделало его всего лишь gomo hominis – человеком прямоходящим. От того, что он встал на задние конечности, разум у него не появился.
Дядя Миша замолчал, уставившись в окно, за которым проплывал мимо Исаакиевский собор.
- Красотища!
- Ну и когда у нас разум появился? – не выдержал таксист.
- Разум? Да он всегда в нас был заложен. Разум, как основа познания мира, в котором мы живём. Познавая мир, мы меняемся сами. Это и есть эволюция. А внутренней эволюции без взаимосвязи с окружающей нас средой быть не может.
- Что ж, выходит, очередная завлекаловка?
- Причём опасная. Ангелом внутренней эволюции человека считают Люцифера. Вы знаете, кто это?
Водитель наморщил лоб.
- В каком-то ужастике, по моему, про него упоминали.
- Хорошо, хоть в ужастике, - улыбнулся Михаил Анисимович. – Это дьявол, сатана. И храм этот, который строят, посвящён ему. А дьявол в переводе с греческого означает разрушающий. Вот и делайте выводы.
- Да, уж, сделаем! – ответил таксист. – Приехали, вот он, если не ошибаюсь, институт стариковедения.
- А нам, вон, в ту арочку.
Через пять минут, оставив вещи на явочной квартире, они ехали назад в центр
Глеб сверился с бумажкой. Точно, Жуковского 5.
В здании этом находилась Библиотека христианской литературы, сотрудником которой по их данным последнее время работал профессор Мордвинов.
- Да какой он сотрудник, я вас умоляю? – встретила их заместитель директора. – Чисто номинально. Ну, подарил нам две книги. Последний раз был здесь с месяц назад. Всё копался в материалах по предсказаниям монаха Авеля. Он их перечитал за последние полгода не менее десяти раз. Мариночка рассказывала, она тогда дежурила, ушёл жутко разочарованный.
- А вы знаете, что профессор Мордвинов позапрошлой ночью был убит.
- Да вы, что? – ахнула женщина. – Ограбили?
- Обстоятельства пока нам неизвестны, - ответил Глеб шаблонной фразой. – Не знаете, с кем он последнее время общался?
- Да я его совсем не знала! Так виделись раз в неделю здесь. Впрочем, я вам сейчас дам адрес одного коллекционера. Они не то, чтобы дружили, у Мордвинова, по моему в друзьях были только книги, но, насколько мне известно, часто общались. Тут не очень далеко, на Большой Пушкарской.
Они с полчаса плутали по бесчисленным питерским дворикам, прежде чем нашли искомый дом. Квартира на третьем этаже встретила их обитой дерматином дверью. Такая обивка была в моде лет тридцать назад.
- Странно, коллекционер, а на двери даже глазка нет, - удивился Глеб.
- А ты голову то, подними, - посоветовал дядя Миша.
Глеб так и сделал, и над дверью узрел крохотный глазок видеокамеры.
А тут ещё из невидимого динамика на них обрушился голос:
- Я вас слушаю!
- Ян Бенедиктович? – уточнил Глеб.
- Он самый.
- Нам ваш адрес дали в библиотеке.
- Что за самодеятельность? – возмутился голос. – Без моего ведома. Придётся вам, господа, подождать.
Минуты через три защёлкали замки, и дверь приоткрылась. Глеб увидел за дерматиновой обивкой сантиметровой толщины сталь.
На пороге их встретил высокий худой старик. Всё выдавало в нём аристократа; и благородная осанка, тщательно уложенные седые волосы, узкое нервное лицо. Он запер за посетителями дверь, как минимум на три замка. Михаил Анисимович выразительно покивал головой.
Это не укрылось от хозяина.
- Осторожность, молодой человек, - обратился он к пятидесятитрёхлетнему дяде Мише, - основа моего долгожительства. А мне уже, между прочим, восемьдесят восемь. Сколько нашего брата-коллекционера покинули этот мир раньше времени. Вот и Коля Мордвинов. М-да.
Старик замолчал, и его выцветшие глаза задумчиво уставились в пол. Так продолжалось с полминуты. Глеб уже хотел кашлянуть, но Ян Бенедиктович встрепенулся.
- Что же я вас в коридоре держу? Пройдёмте на кухню.
И он повёл их по коридорам своей большой квартиры. Через открытую дверь одной из комнат Глеб увидел огромные стеллажи с книгами.
- Прошу садиться, - церемонно предложил хозяин. – Я заварю чай.
Чай он заварил великолепный.
- «Твайнингз». Настоящий. Друг из Лондона присылает.
Гости отдали должное напитку.
- Как погиб Николай? – спросил Ян Бенедиктович.
- Судя по всему, его ударили по голове и сбросили с моста позапрошлой ночью, – ответил Глеб.
- С моста? Что он мог ночью делать на мосту?
- Это мы и хотели бы выяснить. На шее у него висел заплечный мешок. В мешке – с килограмм гвоздей, молоток, моток бельевой верёвки и сосновая доска.
- Бред какой-то!
- Ян Бенедиктович, мы не представители светских правоохранительных органов, хотя и плотно с ними сотрудничаем. Мы расследуем ритуальные убийства и подчиняемся высшему руководству Русской православной церкви.
- Вы что же, считаете, что убийство Мордвинова было ритуальным?
- Пока не знаем, но на доске, которую нашли в рюкзаке, был выжжен сатанинский знак.
- Зачем сатанистам было его убивать? Я, честно говоря, не уверен, был ли Николай крещёным.
- В библиотеке нам рассказали, что покойный последнее время интересовался предсказаниями Авеля. Расскажите, чем он занимался, с кем общался?
- Да, Николай последнюю пару лет был одержим прямо таки маниакальной идеей найти книгу Авеля, – после минутного молчания нехотя начал Ян Бенедиктович. А дней десять назад прибежал ко мне жутко возбуждённый. Всё говорил, что напал на верный след.
- Но ведь книга Авеля находится в Кремлёвском архиве? – вступил в разговор Михаил Анисимович.
- Видите ли, Авель написал три книги. Одна книга предсказаний по слухам в правительственном архиве, а две другие считаются утерянными. В одной из них монах предсказывал возрождение монархии. Вот, якобы на ёё след Николай и напал.
- А покойный не говорил, куда ведёт этот след? – осторожно спросил Михаил Анисимович.
- Ничего конкретного он мне не сказал, – хозяин опустил глаза на льняную скатерть, водя пальцем по узорам. Но, судя по тому, как был возбуждён, может действительно на что-то наткнулся. Чутьё у него было неплохое. К тому же всё прошедшее лето по монастырям ездил. И на Соловках был и на Валааме. Может, в одной из обителей что-то и обнаружил? Но лично я в эти сказки не верю. Книги предсказаний Синод передал Тайной канцелярии, а там, насколько мне известно, они были уничтожены.
- А если нет? А если книга эта действительно существует? – Глеб отодвинул от себя фарфоровую чашку. – И учитывая, что сейчас страна наша самая демократическая в мире, книгу эту опубликуют? Для начала в Интернете.
Ян Бенедиктович посмотрел на молодого оперативника, как мудрый родитель на неразумное дитя.
- Молодой человек, тогда ответьте мне, почему до сих пор не опубликовали книгу Авеля, ту, которая по слухам находится в кремлёвских архивах?
- Просто очередь ещё не дошла, - неуверенно ответил тот.
- А кто знает, когда придёт эта очередь? Демократия, юноша, простирается до определённых пределов. Это, как наука. Объяснить может многое, но далеко не всё. Да и не верит госпожа президент в предсказания. Единственному, кому она безоговорочно верит – так это американскому Госдепу.
Высказав эту неполиткорректную мысль, хозяин подлил гостям чаю.
- Завтра Колю будут хоронить, - сказал Ян Бенедиктович после более чем минутного молчания, - на Серафимовском кладбище в одиннадцать часов.
- Мы приедем, - пообещал Глеб.

Добавлено (18.05.2008, 22:30)
---------------------------------------------
Всё же профессор Мордвинов был крещёным, потому что отпевали его в церкви Серафима Саровского. Проводить в последний путь библиофила пришли около ста человек. Дядя Миша с Глебом стояли рядом с Яном Бенедиктовичем, одетым по случаю в велюровый пиджак и чёрные брюки. Старый коллекционер знакомил их с участниками траурной церемонии.
- Вон те две дамы - вдова покойника и его дочь. С женой он последние восемь лет не жил, но поддерживал дружеские отношения. Надо сказать, она не одобряла его страсти. Причём объясняла это чисто по-женски. Книги собирают пыль и тому подобная чушь.
Дочь последнюю пару лет живёт в Гамбурге, вышла замуж. Тот высокий господин в чёрном костюме – её муж.
За колонной у Распятия стоял Иосиф, печально склонив голову. В кармане куртки завибрировал сотовый. Он не торопясь, вышел из храма и приложил к уху телефон.
- Высокий старик в тёмно-коричневом пиджаке из велюра, - услышал он тихий голос Мессира. – Но должен предупредить тебя, мой мальчик. Книгу он не видел, скорей всего он даже не звено. Так, побочный продукт наших деяний. Но, рисковать, мы не имеем права. Прежде поговори с ним, мы должны знать, что старому пройдохе известно. Можешь использовать весь свой дар убеждения.
«Нет, всё-таки Мессир – великий кукловод», - в который раз подумал Иосиф, убирая трубку в карман. А ему выпало великое счастье быть любимой куклой.

- Получается, что больше всех наш покойный общался с Яном Бенедиктовичем, - подвёл итог Глеб, когда они возвращались с кладбища. – А я вижу, старик глаза так ловко прячет! Знает он что-то, чую и без моих способностей!
- Мне тоже показалось, что-то недоговаривает наш коллекционер, - задумчиво ответил дядя Миша. – Сколько нам остановок осталось?
Глеб посмотрел на карту метрополитена.
- Две.
- Может, выйдем, Глебушка на белый свет, а? – взмолился Михаил Анисимович. Не могу я в этой подземке. Да и подумать мне надо.
Они вышли на хмурую осеннюю улицу. Дядя Миша с наслаждением вдохнул полной грудью сырой воздух
- Единственная зацепка, которая у нас есть – это непонятная возня вокруг книги Авеля, - начал Глеб.
- Почему же непонятная? Василий Васильев предсказал гибель Царской семьи. Сбылось? Сбылось!
- Какой ещё Василий Васильев?
- Так в миру звали монаха Авеля, - пояснил дядя Миша и продолжил мысль:
- В утерянной книге, на след которой якобы напал Мордвинов, предсказывается возрождение монархии, и даже называется имя нового царя. Если в убийстве профессора замешана «Тень Сатаны», то вот он, конец ниточки. Именно эта организация манипулировала большевиками, исподволь подводя их к истреблению Царской фамилии.
Вдруг Глеб поднял голову и огляделся. Серые, прилепившиеся друг к другу дома смотрели на него тёмными окнами.
- Дядь Миш, а ведь здесь прошло моё детство. Вон за тем углом наш детдом.
Некогда мрачное двухэтажное здание с узкими окнами теперь стояло будто умытое, и даже окна на первом этаже были другие. Фасадная краска довольно жизнерадостного цвета, а вместо одной двери на фасаде здания красовались три. Та, старая, с пугающими маленького Глеба узорами была посередине. Над левой висела вывеска «Компания Евроокна», над той, что справа – «Кофейня». А над некогда парадным входом на металлической, под золото доске чёрными буквами было написано:

САНКТ- ПЕТЕРБУРГСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ
МЕЖДУНАРОДНОЙ КОМИССИИ
ПО ПРАВАМ СЕКСУАЛЬНЫХ МЕНЬШИНСТВ.

- Вот это да! – дядя Миша подёргал за массивную ручку, но дверь оказалась запертой.
- Одно радует, раз дверь закрыта, значит, в данный момент права сексменьшинств у нас не нарушаются. Да и очереди из обиженных геев и лесбиянок не видно.
Глеб прикоснулся к двери ладонью. И вновь, как в детстве его охватил страх, непонятная тревога.
Прохожие оглядывались на них. Должно быть, решили, что двое нетрадиционных пришли в комитет узаконить свои отношения. Закон, разрешающий однополые браки уже был в проекте.
Дядя Миша потянул ноздрями. Из кофейни струился аромат хорошего кофе.
- Пойдём, Глебушка, по чашечке.
Кофейня располагалась в цокольном этаже, где когда-то была музыкальная комната. Они заказали себе по двойному каппучино, и сели у окна, за которым им виднелись лишь ноги прохожих.
В кофейне кроме них никого не было.
- Не густо у вас с посетителями, - вступил в разговор Михаил Анисимович с молодой кельнершей, которая принесла им в чашках горячий, источающий безумно вкусный аромат кофе.
- Так ведь время ещё детское. Обычно после семи вечера народ собирается. Там уж идёт кофе с коньяком, вернее, коньяк с кофе.
- А давно здесь кофейня? – спросил Глеб.
- В августе три года справили.
Он оглядел помещение. Вон то место, за стойкой, где висело страшное зеркало. А вот здесь стоял старинный рояль.
- В этом здании раньше детский дом был, - пояснила девушка.
- Я знаю, - улыбнулся Глеб. – Перед вами один из его воспитанников.
- Правда? – видимо девице было скучно, и она охотно вступила в беседу. - А я вот тоже с шестнадцати лет одна. Родители погибли.
- Сочувствуем вам, - сказал Глеб. А что он мог ещё сказать?
Он посмотрел на девушку. Стройная, светло-русые волосы до плеч, серые глаза смотрят внимательно и печально. Парень с удовлетворением отметил, что не было в ней присущей современным представительницам прекрасного пола вульгарности.
- А не страшно вам было в этом доме жить? – неожиданно спросила она.
- А почему вы спросили об этом? – насторожился Глеб.
- Я в кофейне уже год работаю. Неуютно здесь как-то. С каким бы настроением не пришла, едва зайду, оно портится. Причём, не у меня одной, многие жалуются. Да и посетители больше пятнадцати минут не сидят, хотя кофе наш всем нравится. А весной здесь ночной охранник умер.
- Как умер?
- Я утром пришла, а он не открывает. Дверь была на внутреннем замке, пришлось ломать. Слесаря вызывали. Вошли, а он спиной к стойке на табурете сидит, уже холодный. Мёртвыми глазами на стену смотрит.
Девушка указала рукой на то самое место, где когда-то висело зеркало. Глеб поёжился.
- И что показало вскрытие?
- Сердце остановилось. Ему под шестьдесят было. Но, с виду мужчина крепкий, не пил.
- М-даа. Вас как зовут?
- Елизавета.
И как она произнесла своё имя, Глебу понравилось. Хорошо произнесла, с уважением. Не бедная Лиза, а именно Елизавета.
- А что ж не уволитесь, если ужасы здесь такие творятся?
- А мне удобно. К дому близко, да и график скользящий. Я ведь ещё учусь, на юридическом.
Глеб поймал себя на мысли, что сейчас ему совсем не хочется уходить из этого страшного места, где прошло его детство.
- У вас здесь довольно уютно, - обвёл он взглядом стены кофейни. – Можно мне ещё чашку кофе?
- Сейчас пойду, приготовлю. Вам тоже? – спросила Елизавета дядю Мишу.
Тот с отеческой улыбкой наблюдавший за своим молодым напарником, встрепенулся.
- Мне? Конечно! Кто же от такого великолепного напитка откажется?
- У нас кофе-машина на кухне, а то за стойкой и так повернуться негде. Вы не скучайте, я быстро. Послушайте пока музыку.
Девушка одарила обоих солнечной улыбкой и скрылась в проходе за стойкой. Мелодия Мишеля Леграна заполнила бывшую музыкальную комнату.
- К делу, коллега, к делу! – скороговоркой заговорил Михаил Анисимович, едва девушка скрылась. – Не забывай, мы здесь на работе!
- Дядь Миш, а может это судьба?
- Может и судьба, - согласился тот. А раз встреча эта не случайна, то всё у вас получится. Но работе это мешать не должно.
Глеб тяжело вздохнул, косясь на проход за стойкой.
- Так вот, - Михаил Анисимович положил руки на столик. – Если профессор Мордвинов шёл по следу утерянной книги Авеля, «Тень» шла по его следу и выбила его, как звено из цепочки. Возникает вопрос, кто следующий?
- С изрядной долей вероятности, - ответил Глеб, - это может быть Ян Бенедиктович.
- Вы читаете мои мысли, коллега!
Дядя Миша достал простенькую «Моторолу», пощёлкал кнопками, ища номер старого библиофила. Набрал, приложил к уху.
- Не берёт трубку!
- Едем на Большую Пушкарскую! – вскочил Глеб из-за стола.
Он подошёл к стойке.
- Елизавета!
- Ещё пару минут, - донёсся её голос из кухни.
- Елизавета! К сожалению, нам надо идти. Сколько мы вам должны?
Девушка вышла к стойке. Вид у неё был растерянным.
- Как, уже уходите?
- Дела, - вздохнул Глеб, доставая бумажник. – Но я ещё вернусь, обещаю.
Их глаза встретились.
- Я буду ждать, - тихо сказала она.
Глеб почему-то в этом не сомневался.
- Кстати, меня Глебом зовут.