Люся любила деревню. Любила за её ароматный воздух, которым не можешь надышаться, за многочисленные родники с их чистой хрустальной водой, а ещё за то…, что там живет такой замечательный Лёшка – самый лучший и любимый человек на земле. Правда, сам Лёшка о своей исключительности не подозревал, но это только пока. Люся решила, что в один прекрасный день, он обязательно всё узнает, почувствует. И этим днём, а если вернее, то ночью должна стать ночь с шестого на седьмое июля.
Да-да, не удивляйтесь, в некоторых селах, правда немногих, ещё устраивают гуляния в праздник Ивана Купала. Всю ночь парни и девушки, как принято сейчас говорить, тусовались у реки, разжигали костры и, взявшись за руки, парами прыгали через полыхающее и, стреляющее яркими обжигающими искрами, пламя. По древнему поверью, если во время прыжка, руки не разъединятся, то быть любимым вместе навек. Кто-то верил, а кто-то совершал такие прыжки просто ради спортивного интереса. Всем было весело и легко, многие в тайне надеялись на чудо и ждали его. Приходили на молодёжные сборища пожилые люди и даже совсем старики и старухи, пытаясь возродить давно забытое и счастливое время юности. Правда, через костры они уже не прыгали, по причине своей дряхлости, да и хороводов не водили, а вот песни пели с удовольствием.
Люся помнила, как светлело лицо её бабушки в такие моменты, как задорно и весело блестели её, когда-то яркие васильковые, а теперь бледно-голубые глаза. Особенно любила бабушка песню, которую поют после того, когда влюблённые, обменявшись венками, опускали их на воду. Пели песни девушки, а парни стояли и слушали, наблюдая, вместе ли, рядом ли плывет его венок, с венком возлюбленной, да не дай бог, чтобы не утонул ничей, а то не быть тогда им вместе. Пускали венок на воду и те девушки, которые не нашли себе пару. В какую сторону венок поплывёт, там и её суженый.
- Бабушка, а почему праздник так называется? – с любопытством спросила Люся.
- Так по церковному календарю. Церковь празднует рождество Иоаннa Крестителя. Отец Иоанна Захария, первосвященник Иерусалимского храма, жил с женой Елисаветой в Иудейских горах. Они просили Господа, чтобы тот даровал им ребёнка. И вот однажды, когда Захария проводил в храме службу, явился ему Архангел Гавриил: «Услышана молитва твоя, и жена твоя Елисавета родит тебе сына, и наречешь его Иоанном. Он будет велик перед Господом и Духа Святого исполнится еще от чрева матери своей»
Захария не поверил посланнику, и в наказание лишился дара. Заговорил священник только после того, как у него родился Иоанн.
Подросший Иоанн стал ближайшим предвестником Иисуса Христа.
Согласно легенде, внешним знаком покаяния и духовного обновления он избрал крещение, то есть омовение в воде, через погружение. Сам Христос принял крещение от Иоанна.
Купала — древнейший праздник, когда играет солнце, когда самая короткая ночь в году. А ещё в эту ночь, вернее в полночь нужно не глядя набрать цветов и положить под подушку, а утром проверить, набралось ли двенадцать разных трав. Если набралось, в этом году замуж выйдешь. Под голову кладут трипутник (подорожник), приговаривая: "Трипутник-попутник, живешь при дороге, видишь малого и старого, скажи моего суженого!" И хорошо бы искупаться в утренней росе, чтоб не болеть и сил много стало.
- Бабушка, а в реке тоже ведь купаются?
- Купаются, кто посмелее Старые люди рассказывали, что в этот день большой праздник и у русалок. А ночью они танцуют, радуются, водят хороводы вместе с Купалой и Костромой, которые утонули в реке. Этой ночью проводятся русалочьи любовные игры. Поэтому, чтобы русалки не защекотали - в воду лучше все-таки не лезть.
- Ну и страсти ты рассказываешь, бабуль.
- Так ты ж сама просила, егоза – ласково улыбнулась бабушка.
- Интересно ж ведь. В городе такого не услышишь.
- Давай лучше споём, внученька, - говорила бабушка – голос разработаем, чтоб не оконфузиться на празднике-то. И тут же заводила песню высоким и по- молодому звонким голосом, а следом вплетался мелодичный грудной голос Люси.

«Ой на святого
Ой на Купалу
Девки гадали
Венки кидали
Кидали в воду
В воду быструю
Скажи, реченька,
Про жизнь молодую
С кем, наша река,
Век вековати
Кого, наша река,
Любым назвати
Долго ль я жити
Долго ли буду
Неси, река, венок
Не дай потонути.

- Ох, и люблю я этот праздник, - говорила бабуля, дотянув последнюю ноту – больше других праздников люблю.
- А за что же ты его так любишь? – подыгрывала ей внучка, прекрасно зная, о чём говорит бабушка.
- А то ты не знаешь, - усмехалась бабушка – суженого своего я там нашла.
- А как же ты его нашла-то? На дорожке валялся, что ли?
- Скажешь тоже, венки наши на реке столкнулись, знаешь ведь, - сделала притворно-сердитое лицо бабушка – он в жисть нигде и никогда не валялся, даже если выпьет, то домой, бывало, дойдёт и не качнётся, не то, чтоб упасть. Крепкий был Иван-то мой. Если б не потонул, детей спасая, так и жил бы до сих пор, как дуб могучий. Видишь, внученька, как оно в жизни: река дала, река и забрала – горестно вздохнула бабушка. - Что ж, видно судьба такая, от неё не убежишь и не спрячешься. Зато жили мы как счастливо. Любил он меня, а уж как я его любила, словами не передать.
- Вот бы мне такую любовь встретить – мечтательно протянула Люся.
- Да знаю я твою любовь, - засмеялась бабушка – в Лёшку, небось, соседского втрескалась.
- Ну, бабушка, - смущенно потупилась Люся – от тебя ничего не утаишь.
- Так я ж ещё не слепая пока, слава тебе господи, вижу, как твои глазёнки сияют, когда его видишь. А что, парень он видный, работящий, да спокойный. Не зевай девка, а то уведут.
- Что он, телок что ли, чтоб его уводить. И не буду ж я к нему первая подходить.
- А почему б и не подойти, коль он такой робкий. Ну да гляди сама, а то потом будешь локти кусать, ан поздно будет – сказала бабуля, выходя в сени.
А Люся задумалась, как бы дать понять Лёшке, что он ей нравится. Она надеялась, что сегодня ей поможет сам Иван Купала, очень надеялась.
И вот настала эта волшебная ночь. К реке стайками бежали девушки, с шутками и прибаутками шли парни, степенно шли пожилые матроны и потихоньку двигались старики и старухи, страдающие бессонницей. Начинались гулянья. Молодежь играла в «Ручеек», так как другие старинные игры со временем забылись. Были когда-то ещё «Ящер» и «Коняшки», да только никто уж и не помнил, как в них играть.
Когда подошла очередь Люси выбирать себе пару в «Ручейке», она вздохнула и, словно действительно нырнула в студёный ручей. Дойдя до Лёшки, она несмело протянула руку и потянула его за собой.
- Смотри, прям, как русалка, в омут потянула – сказала бойкая Катька, имея в виду длинные распущенные волосы Люси, которые являлись жгучей завистью её, коротко стриженой. – Смотри, Лёша, утянет – не вернёшься.
- А и пусть, - весело ответил парень – я согласен. С такой русалкой, так и в омут не страшно.
Люся мгновенно вспыхнула от его слов, а сердце забилось радостными толчками. Его слова значили, что он к ней неравнодушен, а это значит… значит, возможно её чувства небезответны.
А уж когда пустили сплетённые венки на воду, то уж совсем уверилась, что Лёшка будет её. Пущенные каждый по отдельности, венки Люси и Лёши, как будто притянутые невиданной силой сцепились, запутались своими веточками и листочками, да так и поплыли неразрывно связанные.
Почти до самого рассвета продолжались игры да пляски Потом настало время прославлять Купалу и отправляться на поиски цветка папоротника, который, по поверью, цветёт только раз в году всего несколько мгновений. Кто его найдёт, тот добудет клад и найдёт счастье.
И вот поплыла мелодия над рекой.
Гой Купало красен
Стань во небе ясен
Папороть искрящий
Огнецвет купавый
Во ночи горящий
Клады выпростаны
Кади выкачены
Копны жита золотого
Котлы пива хмеляного
Во ночи еси чудесной
Купы многи составлятись
Под куполищем небесным
Благо рода совершатись
Повели почать купанье
Здраву чисту за старанье
Славься сам Купалец
Великой удалец.

Допев песню, молодёжь отправилась в лес, а более пожилые остались у реки, подводя итоги и вычисляя, кто с кем останется, да сколько пар сложится.
Вместе со всеми отправились на поиски цветущего папоротника и Люся с Лёшей. Они шли, взявшись за руки и разговаривали.
- А что, если мы найдём этот цветок? Какой бы клад ты хотел найти – сыпала от волнения вопросами Люся. Где ты думаешь он зарыт? И что ты с ним будешь делать, с кладом, если найдёшь?
- Отвечу сразу на последний твой вопрос, – немного волнуясь, промолвил Лёша – я буду любить этот клад до конца своей жизни. И нигде он не зарыт, а на земле.
- Да откуда ж ты знаешь? И как можно любить клад, да то что ещё не видел, не нашёл?
- Видел я свой клад и сейчас вижу.
- И где же он? Где его искать?- взволнованно спросила девушка.
- Глупенькая, да вот же он, - тихо прошептал Лёшка, слегка притягивая Люсю к себе – ты мой клад. И другого клада мне не надо.

Однажды Катерина Макаровна достала с самого дна сундука красивый шелковый платок. Белый, переливчатый с красивым узором по краям.
- Смотри, красота какая, - похвалилась она перед Дуняшей. – Детей у меня нет, сама уж стара для такой вещи… Забирай, дочка, носи на здоровье!
- Ишь какой, - изумилась Дуняша, - спасибо, теть Кать. – Ай!
Девушка взяла платок и вдруг с криком отбросила в сторону.
- Что такое? – опешила тетка Катерина.
- Укололась я что ли, - недоуменно сказала Дуняша, - прямо так больно, как куснул кто-то.
- Может, булавка осталась?
Катерина Макаровна подобрала платок, оглядела, провела рукой по шелковистой ткани.
- Да нет тут ничего.
Женщины внимательно осмотрели пол в поисках булавки, которая могла упасть, и ничего не нашли.
- Может, показалось? – спросила тетка Катерина.
Дуняша молча протянула руку. На бледной коже алело большое яркое пятно.
- Оса залетела, или пчела? – неуверенно произнесла Катерина Макаровна.
- Нет, теть Кать, не пчела, - тихо ответила Дуняша. – Расстели-ка платок на столе. Откуда он у тебя?
- Аксюта подарила. Была у меня когда- то такая задушевная подруга. За мной тогда парень один хвостом ходил, - ударилась в воспоминания тетка Катерина, - Петром звали. Хороший парень был, замуж за него собиралась. Аксюте он тоже глянулся, да только она в стороне держалась.
Дуняша внимательно слушала и осторожно водила пальцами по краю платка, перебирала тонкую шелковую бахрому.
- А потом охладел ко мне Петруша, - грустно продолжала женщина, - стал на Аксюту засматриваться. Она-то от него бегала, не подпускала к себе, а он как привязанный за ней бродит, на меня даже и не глядит. Аксютка ко мне прибегала, в ноги падала, мол прости меня, ни при чем я тут, ничего сделать не могу с ним. Я и махнула рукой, насильно мила не станешь. Так вместо меня она с ним и обвенчалась. А я с горя вышла за первого, кто посватался, за Николашу моего. Да только недолго мы с ним прожили, забрили его в солдаты, там он и сгинул.
- А платок она до свадьбы с Петром подарила? – спросила Дуняша.
- Ну да, на именины расщедрилась. А что это ты спрашиваешь?
- Непростой это платок, заговоренный. На зло заговорен.
- Что ты несешь, - рассердилась Катерина Макаровна и хотела забрать платок. – Не потрафила подарком, так и скажи, нечего на людей наговаривать!
- Стойте! – крикнула девушка, не выпуская бахромы из рук. – Ваша подруга рыженькая такая была, с конопушками?
- Да, - тетка Катерина остановилась, - а откуда ты знаешь? Ее уж давным-давно в живых нет.
- Маленькая, полненькая, постоянно шутила, говорила: «Я мала, да удала, я ж не коломенска верста».
Тетка ахнула, прижала руки к груди.
- Кто тебе рассказал про нее? – с ужасом прошептала она.
Дуняша расправила платок на столе, стала осторожно поглаживать его от центра к краям. Остановившимся взглядом смотрела она в середину платка и говорила тихим монотонным голосом:
- Петр так мил ей был, что побежала она к какому-то деду. Сильный колдун, тот дед. Сильный и злобный. Одна рука у него сухая. Глаза страшные, проваленные.
- Это Савелий Сухорукий. Помер он, убил его один мужик, заподозрил, что старик по сговору с женой порчу на него навел. Да только не помогло, утоп через неделю, – пробормотала Катерина Макаровна.
- Смеялся старик, - продолжала Дуняша, не слыша тетку. – Долго смеялся. Обещал дать приворотное зелье. Парню надо было зелье дать, а вам платок подарить. Петр должен был Аксюту полюбить, а платок вас в могилу свести.
- Что-то ты не то говоришь, - нахмурилась тетка. – Я до сих пор жива, тьфу, тьфу, тьфу, чтоб не сглазить, а Аксютка-то первыми родами померла.
- Вас парень спас, черненький, рябенький. Он вас так любил, прям без памяти, и своей любовью, сам того не понимая, закрыл вас от заговора. Хоть лицом был некрасив, да душа у него была светлая да чистая. Вас спас, а на себя невзгоду навлек.
Катерина Макаровна завыла в голос и бессильно опустилась на пол:
- Николаша! Это ж ты про Николашу моего говоришь. Господи, прости мою душу грешную, не любя я за Николая вышла, сама не зная, не ведая в могилу, его свела. Господи, да за что же все это! Прости Господи, что Николашу погубила! Упокой его светлую душу!
Дуняша очнулась от крика тетки, упала рядом с ней на колени.
- Тетушка, Катерина Макаровна, ты не виновата ни в чем. Если и есть на ком вина, так это на Савелии, да на Аксюте.
- Да уж все они в могиле, и Аксюта, и Савелий. Недолго подруга счастьем своим наслаждалась, года два всего. Да и то счастья не было. Петр, бывало, как выпьет, так и давай жену бить. Она пару раз даже из дома убегала, то у матери отсиживалась, то у меня. Ждала, когда муж уснет. Плакала, говорила, что это наказание ей за страшный грех. Я-то считала, что она до замужества гуляла с кем, что нечестной замуж пошла, а Аксюта вот что имела в виду-то. Оооой, грехи наши тяжкиееее…Я еще думала, хорошо, что не вышла за Петра, мой-то хоть и нелюбый был, зато руки на меня не поднимал. Ой, Николашааа, прости ж меня дуру такую.
Дуняша обняла тетку и тоже расплакалась. Немного успокоившись, женщины встали и пошли на задворки, где развели небольшой костер. Потом вернулись в избу и аккуратно, двумя пальцами взяв платок за углы, вынесли его из дома, и бросили в огонь. Пламя жадно лизнуло белую ткань. Словно живое существо корчился заговоренный платок в огне, трещал, брызгал синими искрами. Катерина Макаровна, зажмурившись, испуганно крестилась и шептала подряд все молитвы, которые знала. Дуняша стояла молча и смотрела на смерть заговоренной вещи. Она почуяла гибнущее мощное колдовство, которое теряло силу в очистительном огне, увидела скрытые от глаз обычных людей темные сполохи, вылетающие из костра. Девушка не удержалась и протянула руку к одному такому темному языку.
- Иди ко мне, - прошептала она. – Отдай мне свою силу.
Сполох дрогнул, и в отличие от других своих собратьев, растворяющихся в вечернем воздухе, сгустился, потемнел и метнулся к Дуняше. Подлетев к руке, он закрутился маленьким черным смерчем и ввинтился в ладонь. Дуняша вздрогнула, пошатнулась как от сильного удара. Все тело пронзила острая боль, перехватило дыхание, сердце замерло, а потом застучало вдвое быстрее. Побледневшая девушка вскрикнула, потеряла сознание и упала на землю. Катерина Макаровна, услышав крик, открыла глаза и увидела лежащую без чувств Дуняшу. Громко заголосив от страха, опустилась на колени и начала легонько хлестать ее по щекам. Девушка очнулась, открыла глаза. Боль отступила, растворилась, как и не было.
- Что с тобой? – спросила тетка.
- Не знаю, - соврала Дуняша. – Голова закружилась, и я упала.
- Это все он, проклятый платок, - проворчала тетка, сама не подозревая, как близка к истине.
Она помогла девушке подняться, забросала землей догорающие угли.
- Будь проклята душа твоя и все твое колдовство, Савелий, - сказала Катерина Макаровна и плюнула на потухшее костровище.

Солнце стало подыматься, и утреннюю тишину нарушил своим криком чибис. Даринка разделась донага и бросилась в прохладную воду. Плавала, затем, нащупав ногами заросли озёрных водорослей, начинала быстро-быстро скользить ногами но ним, и, попадая на чистую воду, опять плыла.
Когда девушка возвращалась домой, солнышко уже припекало, но трава ещё была росистой. Даринка попыталась пройтись босиком по траве, но лишь крапивой обстрекалась.
Дома никто не заметил, что дома её не было, да и кто бы заметил: Даринка в душные летние ночи любила поспать на крыше сарая, под звёздами. Однажды так крепко спала, что не услышала приближающуюся грозу. Хорошо мать разбудила.
Днём девушки и парни купаться начали, друг друга на счастье обрызгивать. А Даринка опять в стороне была, и думала о таинственном папоротнике, и о кладе, который должен был ей открыться.
А через некоторое время мать ей говорить стала:
- Давай, Даринка, в город уезжай! Не будет тебе здесь жизни! Люди видели, как ты колдовские обряды делала и нагишом рано утром купалась. Не по вкусу ты парням местным, да на ведьме никто и жениться не захочет.
Прошло много лет. Жила Даринка в большом и светлом городе, река текла рядом, и леса могучие росли вокруг. Папоротника в лесу много было, но не искала Даринка ни огонька, ни клада.
Огонёк и так в её душе горел после той волшебной ночи, а богатством её была семья счастливая да жизнь удавшаяся.
Но снилось иногда ей, как шепчут камыши:
- Дарьюшка, Дарьюшка, пришло твоё счастьюшко!

Курочка Ряба.
(мини-повесть)

Пролог.

Он смотрел на то, как она резвится и с грустью думал, что скоро придется уйти. Навсегда. Найдется ли еще хоть кто-нибудь… Неужели люди перестали верить…

1
В то, что всё это произошло именно со мной… Нет, не так. В то, что это произошло (просто «произошло») я не верил до тех пор, пока не раздался звонок от Ботаника.
- Надо срочно увидеться! – заорал он. – Ты дома?
- Дома. А что произошло?
- Он еще спрашивает?! – возмутился Ботаник. – Уже еду! Из дома – ни шагу!
Буквально через четверть часа Валерка Бухтияров ввалился в мою «полуторку» и «взял быка за рога»:
- Где взял?
- Что? – усмехнулся я, наслаждаясь ситуацией.
- Лепесточек этот! Где?! Колись!
- А мы так и будем беседовать в прихожке?
Ботаник нервно пожал плечами, прошел в комнату, бухнулся на диван и выжидающе уставился на меня.
- Пива хочешь? – спросил я.
- Засунь его себе… - буркнул Ботаник. – Рассказывай!
- Валер, ты совсем не меняешься с годами – всё такой же максималист.
Он закатил глаза и простонал:
- Костя, не тяни резину – рассказывай!
М-да, Валерка еще в годы нашего школьного детства отличался нетерпеливостью. Кстати, в школе же он и получил это прозвище – Ботаник. Уж очень хорошо учился, да и любимыми предметами у него всегда были то природоведение, то ботаника, то зоология, то биология, то анатомия и физиология… А в тридцать он стал самым настоящим Ботаником – заведует какой-то лабораторией в каком-то институте не то растениеводства, не то еще чего-то подобного.
Недели две назад я в очередной раз попытался навести порядок в своей холостяцкой квартире и, перебирая вещи в шкафу, обнаружил рубашку, которую уже год как не носил. В нагрудном кармане и нашелся этот самый лепесток. Выбросить – рука не поднялась. Сунул Ботанику со словами: «А это что за растение?»
И вот теперь он, Валерка Бухтияров, вытаращив глаза, ждет объяснений и от нетерпения слегка притопывает обоими башмаками и беззвучно постукивает пальцами по мягкому подлокотнику.
- Ты уверен, что хочешь это знать? – спросил я на всякий случай.
- Блиииин! – взвыл Ботаник.
Это было самое страшное ругательство в его лексиконе.
Я опустился в кресло, забросил ногу на ногу, откинулся на удобную спинку и приступил к рассказу.

2

- Не знаю, что уж вы там с Мишкой не поделили в десятом классе, но я с ним до сих пор продолжаю дружить. Ты вот в науку ударился, я – в строительство, а он – в историю: руководит поисковым клубом и в школе историю преподает. Вернее – преподает и руководит… Клуб у него особенный: разыскивают не реликвии Второй мировой, а все, что связано с Гражданской. Так вот, Мишка прознал, что у меня в июне отпуск и предложил подработать – съездить в Сибирь с ним и его пацанами.
Было здОрово: разбили в лесу палаточный городок, вели раскопки, пели песни у костра. Я завхозом был. Нам даже районные власти выделили в аренду старенькую «Ниву» - за продуктами ездить и так, на всякий случай…
Короче, как-то раз приспичило срочно в райцентр смотаться. А в Сибири – немерянные просторы! До райцентра километров пятьдесят и ни одной деревни ближе нет. Погода стояла дождливая, ветреная - мерзкая, одним словом. Выехал я поздно вечером, стемнело уже: надо было срочно хлеба закупить, и бензин был наисходе. У нас в лагере была бензиновая электростанция… Впрочем, к чему эти подробности? Одним словом, сложилось так, что выехал я поздним дождливым вечером…
Когда до райцентра оставалось километров двадцать, я понял, что бензина не хватит. Надо было либо тормозить попутку и вымаливать бензинчика, либо сворачивать на заброшенную лесную дорогу и «срезать» километров десять. Второй вариант давал надежду на то, что мотор не сдохнет от голода, хотя гарантии небыло… Я долго не мог решиться, все вглядывался в старую, времен Гражданской войны, карту, которую получил от Мишки – в современных атласах этой дороги небыло вообще. В глубине души, всё надеялся, что вот-вот появится попутка и выручит.
Простояв без толку час или полтора, решился и свернул на лесную дорогу.
Кстати, на старой карте была еще и деревенька обозначена, Махоровка, но я ее в автомобильном атласе не нашел…
Практически заросшую колею трудно было назвать дорогой – так, направление, как говорится. Хорошо еще, что ездили по ней, судя по всему, не чаще раза в месяц - не размесили.
Отъехав от шоссе километра три, я неожиданно увидел в свете фар хрупкую фигурку девочки-подростка. Рядом стояла здоровенная собака не известной мне породы. Впрочем, в породах я не силен.
Так вот, девочка просто стояла, держа в руке корзинку, и смотрела в мою сторону. А дождь хлестал, ветер раскачивал деревья приличненько так!
Когда я остановил машину возле этой девчушки, пес юркнул в лес и тут же пропал из вида.

3

- Заблудилась что ли? – спросил я, распахнув дверцу.
Девчушка как-то странно улыбнулась и отрицательно мотнула головой.
Промокла она основательно и одета была совсем легко – платьице какое-то ситцевое.
- Чего стоишь? Садись в машину быстрее!
Она послушно забралась в салон.
- Собака не потеряется? Найдет дорогу домой?
- Она и так дома… - ответила девчушка неожиданно низким, взрослым голосом.
- Как звать-то? – спросил я.
- Стеша.
- Надо же! Интересное у тебя имя. Старинное, можно сказать. В райцентре живешь?
- А ты в райцентр едешь? – вопросом на вопрос ответила Стеша. – Чего ж, этой дорогой?
- Так сложилось. Бензин у меня кончается – боюсь, что поехав и по этой дороге, могу не дотянуть. Как бы не пришлось нам, Стеша, пешком топать, или в лесу ночевать.
- А сегодня – Иван Купала… - заметила моя пассажирка.
Вообще-то, я человек не суеверный, но тут меня чуть ли не в дрожь бросило: дождь, ветер, ночь, заброшенная дорога, девчонка с взрослым голосом посреди леса… Да еще и - ночь на Ивана Купалу! Бр-р-р!
- А ты, дяденька, не бойся, - каким-то таинственным, едва слышным шепотом, сказала Стеша. – Все хорошо будет. Я уйду сейчас.
- Куда это ты уйдешь? Нет уж, я тебя до райцентра довезу…
- Дяденька, а ты в чудеса веришь?
- Здрасьте! – усмехнулся я. – К чему это ты?
- Хочешь, сказку расскажу?
Вот тут-то до меня дошло, что имею я дело, скорее всего, с местной городской сумасшедшей. Вернее, с «райцентровской»… Знаешь ведь, что практически в каждом городе или деревне есть свой если не псих, то просто чудак. Таких людей лучше не нервировать, как говорится.
- Ну, расскажи, – согласился я.
- Жили-были дед и баба. И была у них курочка ряба… - невероятно быстро начала Стеша.
На всю сказку у нее ушло не больше минуты.
- Отличная сказка! – бодро заметил я.
- Останови машину.
- Нет уж, давай-ка я тебя…
- Останови машину! - повысила голос Стеша, и прозвучал такой металл, что я даже съежился.
И остановил машину.
- Ну и как ты думаешь, дождались дед с бабкой золотого яичка? – вновь спокойным голосом спросила девчушка.
Я только плечами пожал.
- Дождались. Только никому его не показывают. Особенно – мышке. Главное, дяденька, мышкой не быть.
- Понятно, - глупо согласился я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.
Стеша достала что-то из корзинки, полной не то травы, не то листвы, и сунула мне в нагрудный карман рубашки.
- До свидания, дяденька.
Дверка «Нивы» хлопнула, и девушка мгновенно растворилась в темноте.
- Ну и чертовщина, елки-моталки, - выдохнул я с облегчением.
Расставание с неожиданной пассажиркой меня очень обрадовало.

4

Проехав еще километра полтора, машина заглохла – кончился все-таки бензин! А до райцентра было еще километра четыре с половиной. Ну и решил я поспать до утра, а с рассветом взять канистру и пешком отправиться к АЗС – благо, было уже не далеко.
И тут я услышал, как кто-то идет по дороге со стороны райцентра. Казалось бы, что шум дождя должен заглушить звук шагов, но – не тут-то было! Громкое хлюпанье перекрыло даже бормотание магнитолы.
Я включил фары, и их свет выплеснулся на мокрую, грязную дорогу, по которой шагал небольшого роста человек в болотных сапогах и мокрой телогрейке. Человек приветливо помахал мне рукой.
Выбравшись из салона, я нос к носу столкнулся со стариком лет семидесяти, седым и длиннобородым – ну вылитый Лев Толстой! И в то же мгновение, фары погасли, да и магнитола умолкла. «Замыкание, что ли?» - мелькнула у меня мысль.
- Здорово, мил человек. Заплутал?
- Здравствуйте, отец, - отозвался я. – Заплутать не заплутал, но в не самую приятную ситуацию попал-таки…
- Иди за мной – горячим напою, да до утра приют дам.
Старик, не дожидаясь ответа, развернулся и пошел по дороге.
И тут, как по мановению волшебной палочки, дождь прекратился, и сквозь разорвавшиеся тучи выглянула полная луна. Произошло это так быстро и неожиданно, что я даже сообразить не успел.
Зато успел увидеть, что всего в сотне шагов от машины, рядом с дорогой, стоит изба и в ее окнах горит мерцающий тусклый свет. Старик направлялся именно к этой избе.
Хочешь - верь, Валера, хочешь - не верь, но я испугался. Сам не знаю чего.
Достал я из бардачка сигареты, закурил и…
До сих пор не могу понять, что же со мной тогда произошло. Может от того, что не курил несколько часов, с первой же затяжкой голова закружилась, а перед глазами заплясали яркие белые точечки. И почувствовал я себя пьяным вдрызг, в стельку, в драбадан… Сознание помутилось.
Помню только, что огонь горел в русской печи, что бородатый старик поил меня каким-то странным чаем из алюминиевой кружки и все спрашивал:
- А ты, сынок, в сказки веришь?
Он спрашивал, голос я слышал, а вот чтобы губы у него шевелились – не видел. И это меня не удивляло. Потом – просто провалился в темноту, но не страшную, а теплую и уютную.

5

Проснулся я в своей «Ниве».
Машина стояла на окраине райцентра, и в окно стучался милиционер. Настойчиво стучался, даже – настырно.
Я опустил стекло.
Милиционер представился и попросил документы. При этом он так явно принюхивался к моему дыханию, что я невольно улыбнулся.
- Чему радуемся? – насторожился блюститель порядка.
- Тому, что благополучно до вашего городка добрался… - и тут я осекся, вспомнив свои ночные приключения.
- Что это вы побледнели?
Ну, я взял и рассказал этому человеку в форме обо всем, что со мной приключилось. Думал – рассмеется, а он как-то напрягся весь и сказал:
- Езжайте-ка вы к Дому культуры и зайдите в библиотеку, к Анне Степановне – все ей и расскажите.
- А во сколько библиотека открывается? – и я взглянул на часы.
Мать моя женщина! Было почти десять! Мишка, наверное, изчертыхался весь! И пацаны остались без хлеба к завтраку! Тогда меня это волновало больше, чем Стеша и старик.
Побывав в райцентре раз пять, я его уже знал неплохо и в библиотеке оказался буквально минут через десять.
Только и успел удивиться тому, что бензобак машины оказался полнехонек.
Анна Степановна, строгая женщина лет пятидесяти, выслушала мою историю более чем внимательно и сказала:
- По крайней мере, вы теперь воспримите мой рассказ серьезно…
И вот, что она мне рассказала:

6

Произошло это больше сорока лет назад, еще во времена Никиты Сергеевича Хрущева.
Пришел ли, приехал ли в Махоровку дед Тимофей – сейчас сказать сложно. Просто однажды утром к бригадиру отделения колхоза «имени-чего-то-там» подошел седой старик с окладистой бородой и попросился на работу. Как уж они общались – тоже не известно, ибо дед Тимофей был глухонемым. Но – договорились…
Новый житель деревни оказался мужиком мастеровым, на все руки умельцем: и плотничал, и столярничал, и печником был отменным. Несколько месяцев прожил дед Тимофей прямо в столярном цехе, а за это время отремонтировал себе без посторонней помощи, совершенно один, небольшую заброшенную избу на околице.
Прижился, одним словом, новенький в Махоровке.
Детвора его сильно полюбила – сказки он им рассказывал, хоть и нем был. А как рассказывал – не знает до сих пор никто. Просто садились дети в кружок, закрывали глаза и слушали.
Анна Степановна сама часто присутствовала на таких посиделках и сказки эти сама слыхала. Пока глаза закрыты – сказка звучит, но стоит только хоть чуть-чуть, хоть один глаз приоткрыть – все звуки обрывались.
А еще дед Тимофей помогал детям уроки делать. Как? А кто его знает! Да и какое это значение имеет? Главное, что все без исключения дети из Махоровки (своей школы в деревушке не было – в райцентр ходили, за пять верст) не просто хорошо учились, а буквально поражали учителей нестандартным мышлением и феноменальной памятью.
В середине шестидесятых деревню признали «неперспективной» и всех жителей переселили в райцентр. Только печник отказался переезжать. С тех-то пор и начались странности. Дети стали хуже учиться. Некоторые частенько из дому просто исчезали и находили их у деда Тимофея.
К печнику приехал участковый, предупредил, пригрозил – не помогло.
Собрались несколько мужиков, чьи дети в заброшенную Махоровку повадились, отправились в деревню и крепко печнику бока намяли.
Но ничего не изменилось.
Тогда приехал целый наряд милиции и старика арестовали, так как не было у него паспорта. Заперли деда Тимофея на ночь в КПЗ.
И вот, ночью вдруг из камеры раздался вой, от которого, как говорится, кровь в жилах стынет. Пошел дежурный поглядеть, только к смотровому окошку пристроился – свет в камере погас. Надо отдать должное, что дежурный тот оказался не робкого десятка и камеру отпер. Тут свет во всем отделении потух. Что-то лохматое, на собаку похожее, юркнуло у дежурного меж ног…
Утром нашли - запертого в камере, с ключами в руке - перепуганного дежурного.

7

- Вот такая история, Валера, - закончил я свой рассказ.
- И всё? – насторожился как-то Ботаник.
- Ну, вернулся я в лагерь, и тем же вечером свалился с температурой под сорок градусов – дня три провалялся. Когда оклемался, долго не мог сообразить – правда ли то, что ночью со мной в лесу случилось или это просто бред был…
Валерка долго молчал, а потом задумчиво спросил:
- Выходит, что лепесток этот от цветка папоротника, да?
- Похоже, что так, - кивнул я. – А что там в твоей лаборатории выяснить удалось?
- Да в общем-то – то же самое… - развел руками Ботаник. – Что ж ты мне сразу не сказал?
- И ты бы поверил?
Он ответил удивленным взглядом и я понял – не поверил бы ни за что! Еще бы и высмеял! А теперь – сидит: тише воды, ниже травы…
- Ну, по пивку? – поинтересовался я.
- Издеваешься, - как-то грустно отозвался Валерка. – Слушай, а что такое по-твоему это самое Золотое яичко?
- Трудно сказать… Для кого-то – знания, для кого-то – любовь, для кого-то – добро, а для кого-то – может и счастье… Или просто вера в чудесное…
- А для тебя?
Я не ответил.
После нескольких минут молчания, Ботаник спросил:
- Поедешь? Блин, наверняка ведь поедешь! Привези мне цветок папоротника…
- Шутишь! – невесело усмехнулся я.
- Какие уж тут шутки! Так ты поедешь?
- Я уже и билеты взял…
- А вернешься?
Что я мог ему ответить, если и сам не знал еще…

Эпилог.

Он с грустью думал, что скоро придется уйти. Навсегда. Найдется ли еще хоть кто-нибудь… Неужели люди перестали верить…
Старый волк лежал, опустив голову на не по-волчьи сложенные лапы.
А молодая волчица была твердо уверена – добро и счастье есть! И это ее радовало. Она резвилась и с замиранием души предвкушала встречу.

29.06.2008 5:26