Я слишком долго живу на свете, чтобы не знать, что может вытворять мозг пьющего человека. А пью я каждый день, давно уже. Да и раньше-то ангелом не был. Почему? А чёрт его знает. Как-то так получалось. Да и что в этом плохого, если мужик с устатку хлопнет рюмашку-другую? Это только она всё причитала - ах, горе какое! По молодости и скандалы устраивала, и из дома уходила. А из-за чего? Ну, подумаешь, выпил, рявкнул разок. Сама виновата, нечего под горячую руку соваться. Бывало у нас и до развода доходило, да только куда ей идти, у неё же никого, кроме меня нет. Так, повертит, повертит хвостом, да на ту же задницу и сядет.

Почему я жил с ней? Любил её. Умная она была, нежная. Да и лицом и фигурой Бог не обидел. Гордился я ею, чего уж греха таить. Раньше, когда пил реже, у нас с нею такое бывало - держись только! Как разденется, прильнёт к моему бедру бархатистым стриженым лобком, так аж дрожь пробивает. Ей Богу, не вру. Это сейчас она - мумия мумией, а раньше была просто богиней. Глянуть, как она там, не окочурилась ещё?

Проклятый шёпот, опять... Избавлюсь ли я от него когда-нибудь? Сходить, что ли, ещё за бутылкой? Деньжата ещё есть, вчера получил по карточке её пенсию. Ей-то уж ничего не надо. Раз в день придёт сестра из больницы Красного Креста, сделает укол, поставит систему. Тогда она успокаивается. И больше не сверлит меня горящим взглядом глубоко ушедших в глазницы глаз. Вот ещё - в чём душа держится, а туда же - смотрит, словно убить готова. Нет, матушка, бодливой корове Бог рогов не дал. Ты теперь уж и с постели-то подняться не можешь, что ты мне сделаешь? Что хочу, то и ворочу.

Не скажу, что живу сладко, да и много ли мне теперь надо? Вот прошло бы это наваждение с шёпотом, да и ладно. А так - того и гляди, доконает он меня, свихнусь к чертям собачьим. Я уж всяко думал, даже ходил слушать под дверь её комнаты, молчит, проклятая, дышит только тяжело, со всхлипами. А шёпот - он появляется сам собой, где-то в голове, даже не определишь - откуда идёт. Не понять - мужской ли голос, или женский, и слов не разобрать. А так, шепчет что-то, то с ненавистью, то зло. То угрожать начнёт, а то и смеётся, шипит зловеще. Я уж думал, не "белка" ли. В последнее время я что-то на водку налегать стал, долго ли до греха. Водка - не "бормотуха", её много не выпьешь.

С тех пор, как жена совсем слегла, мне приходится самому думать о еде. Слава Богу, она хоть ничего не просит. Что ни принесу, всё так, ковырнёт, да и оставит. Я уж и рассчитывать на неё перестал. Видать, её системами кормят. А мне одному много ли надо, то селёдочки поем, то яичницу спроворю. В нашем магазине какой-то колбасный цех продает мясную обрезь, дёшево, вот я её и покупаю. То сварю, то поджарю. Вообще, для меня еда не очень важна, была бы выпивка.

Ну, опять зашептало, захихикало злобно... От этого шёпота голова раскалывается, горло схватывает так, что не продохнуть. Так и подохну как-нибудь в этой берлоге, рядом со своей полуживой мумией. Пойти, что ли развеяться, на улице всё легче. Там шёпот достаёт меня реже, может быть, от свежего воздуха. Да и на людях всё не так жутко, как дома, где хрипит, выплёвывая кашлем собственные лёгкие эта бледная немочь, моя жена...

Стоило мне миновать угол дома, как проклятый шёпот оборвался, будто выдуло его ветром из моей нетрезвой башки. У магазина толклись местные мужики, Вовка-Сухарь да Лёха, бренчали мелочью, видать, не хватало у них. Я присоединился, в компании и выпить приятней.

- Не крякнула твоя-то? - спросил Лёха.
- Не, - сказал я, - всё хрипит, чтоб ей пусто было.

Мужики посочувствовали, откуда бы им знать, какою она была до того, как совсем свалилась. Она же внешне всегда марку держала, форсила, одевалась по моде. Интеллигентка, бля. «Роль творчества Достоевского в формировании нравственных идеалов»… Нацепит фонендоскоп на шею и шастает в белом халате по отделению. Помахала бы смену кувалдой, да в мороз, на улице, небось, забыла бы про Достоевского. А – болтать – не мешки ворочать. Медици-ина… Гордячкой была. Это только передо мной распахивалась, какая была, без прикрас и фокусов. А была она сладкой, горячей. Иной раз, как вспомню, так аж в жар бросает. Это сейчас у меня всё "на полшестого", а раньше-то иначе было.

Шёпот настиг меня и здесь, в магазине. Стараясь не прислушиваться к демону, поселившемуся в моей голове, я бодро прошагал к витрине виноводочного отдела, купил пузырёк. Представил себе, как посидим с мужиками, и змеиный шёпот разлился в голове злобным хихиканьем. Раньше бы, когда жена ещё ползала кое-как, рассказать бы ей об этом шёпоте, может, что-нибудь и придумала бы. Она в медицине шарила, не зря же её выдвигали на должность главврача. Потом что-то не срослось, она так и осталась замом, а главного в их больницу прислали откуда-то из другого города.

Я тогда взъерепенился - начальница, блин! Пил без просыпу две недели. Она покидала в сумку кое-какие манатки, свалила к подруге. А когда кончил пить, испугался - ё моё, что ж теперь делать-то? Как же без неё-то? Пришла, холодная, как лягушка, оскорблённая. Развод, дескать, и всё тут. Припомнила всё, и синяки, какие по молодости я ей наставлял, и запои мои, и пропитое мною обручальное кольцо. А я вижу, у неё губы дрожат. Эге, думаю, голубушка, не на того напала - развод ей подавай. В общем, в тот раз всё кончилось, как обычно. Поклялся ей, что - ни-ни, более ни капли в рот не возьму. Она и отмякла, отошла сердцем. Через день у нас уж полный ажур был.

Эти клятвы - самое смешное, что в моей жизни было. Клялся миллион раз, а она всё верила. Да ведь и я сам в них верил. Как из запоя выходишь, голова трещит с бодунища, во рту, как кошки нагадили. Ну всё, думаешь, больше ни в жизнь...

Стоило вспомнить о головной боли, она тут как тут. Пришла вместе с шёпотом, ворочается в голове ежом.
- Ты чего, Сашк? - встревожился Вовка-Сухарь. - С похмела, что ль?
Наверное, у меня лицо изменилось, а то с чего бы Сухарю так беспокоиться обо мне? Мотнул головой, буркнул сквозь зубы: "Отвяжись", Сухарь и отвязался. Он вообще не прилипчивый парень.

Зашли к Лёхе, у него мать на даче целыми днями ковыряется, а баба уж лет пять, как сбежала, достал своими запоями. Лёха щедро выставил на стол свежие, в пупырышках, дачные огурцы, вывалил из пакета редиску. Разлили, тяпнули, в душе потеплело. Да и шёпот, вроде, унялся, не слышно пока. Эх, кабы всегда так было. Я с этим проклятущим шёпотом совсем полоумным стал. Раз ночью проснулся от него и - хоть в петлю лезь, до того хреново стало. Было у меня, допивался до галюников, но потом проходило. Жена сама вылечивала, по психушкам не шлялся. Только вот так долго, как с этим шёпотом, ещё ни разу не было. Что ещё за напасть?

В очередной раз на меня эта дрянь навалилась, когда я пришёл домой. Изрядно под хмельком был, думалось о том, что вот, лето в разгаре, а я и на рыбалке ни разу не был. Думать о пропахшем смертью и лекарствами доме совсем не хотелось, но не выкинешь ведь эту мумию, как состарившуюся кошку, на улицу? Когда уж отдаст концы, сколько можно мучиться? Правда, как она в ящик сыграет, так и пенсию платить перестанут, придётся самому что-то с работой думать. Да не как сейчас, там поднёс, тут посторожил, а по-настоящему, на работу устраиваться. Пока жена не свалилась, куда сподручней было, надёжно, как у Христа за пазухой. А теперь, что уж, она и сама знает, что помирает, вон, как глазами жжёт, когда я к ней заглядываю. А разговаривать – мы уж давно не разговариваем с ней. Раньше пыталась было мне выговаривать, всё напоминала о том, кто она мне, да кто я ей, о «стакане воды» бормотала, а потом и совсем замолчала. Да ей и врач разговаривать запретил, у неё от разговоров начала розовая пена на губах появляться. Так что, ей теперь только и осталось, что глазами сверкать. Вот уж натура-то, одной ногой в могиле, глаза совсем в черепушку ушли, а всё ими высверкивает…
Не стал к ней заглядывать. Хрипит, да и пусть хрипит себе. Завалился на диване в маленькой комнате, там приютней.

Проспал недолго, проснулся от жажды и – чёртова шёпота. Попил на кухне безвкусной, не утоляющей жажды воды, поглядел в чёрное окно. Июньская полночь, она почему-то всегда черней любой другой. От шёпота раскалывалась голова, да и сам дьявольский шёпот стал необыкновенно громким. Он теперь ревел в ушах подобно урагану, грохотал громами, от которых в глазах сверкали молнии. Стиснув голову руками, я шагал по квартире из угла в угол, не в силах противостоять сатанинской пытке. Боже мой, если уж суждено мне сойти с ума, так почему именно с этим проклятым шёпотом?!

Пробовал снова лечь, иногда это помогало, но сейчас оказалось бездейственным. Мука моя усиливалась, и конца-краю этому не виделось. В рёв потусторонних звуков в моей голове просочилось странное мычание. Стон? Это я сам застонал? Поднялся, дотащился до ванной, сунул голову под струю холодной воды. Вроде, чуть полегчало. Но – так, самую малость. Упал на диван, накрыл мокрую голову жёсткой диванной подушкой. Но, сводящий меня с ума звук не шёл извне, он рождался в моём сознании, и зажимать уши, как я делал вначале, бесполезно. Неразборчивые слова шёпота сливались в одну страшную, угрожающую ноту, терзающую мозг, всполохи пламени перед взглядом закрытых глаз отдавались в голове нестерпимой болью. И я не выдержал. Под гнусное хихиканье дьявольского шёпота вскочил с дивана, отшвырнув бесполезную подушку, открыл давно не открывавшееся окно и, вдохнув пропахший пылью застоявшийся меж рам воздух, влез на подоконник. Шёпот в моей голове расчленился на несколько голосов, на разные лады вторящих одно и то же. Непонятные, неразборчивые, нечеловеческие какие-то слова рявкнули, придавая мне решимости. И я понял – это всего лишь мгновение боли, потом ничего не будет. Ни шёпота, ни мучений. Наклонившись, чтобы пройти в оконный проём, я в последний раз оглядел с высоты своего десятого этажа ночной город и шагнул навстречу покою…

… Пока он в квартире, позиционировать его очень легко. Я слышу его шаги, на слух определяя его местонахождение. Я прожила в этой квартире много лет, и прекрасно знаю, что и как в ней может звучать. Поэтому, пока он дома, я могу без усилий настроиться на его мозг. Хуже, когда он покидает дом, едва он выходит из подъезда, как проследить мысленным взором его маршрут становится очень трудно. Но и здесь я умудряюсь находить точки, в которых он появляется. И тогда я чувствую его мозг, чувствую так, как, наверное, спутники слежения фиксируют реакторы стратегических подводных лодок – небольшим горячим пятном. И тогда я устанавливаю прямой контакт с этим горячим пятном, импульс за импульсом посылая туда свои мысли. Мысли мои исполнены ненавистью, да и глупо было бы ожидать от меня чего-нибудь иного в отношении этого человека. Я слишком долго находилась рядом с ним, чтобы заблуждаться на его счёт. И теперь, когда моё предательское тело приковано к кровати, когда любое телесное усилие причиняет мне страдания, мне осталось одно – отслеживать в волглой полутьме пространства горячий сгусток его мозга и – слать, слать в него свои горькие, горестные мысли.

А ведь когда-то он был совсем другим. Он был моим мужем, а я, тогда молодая и слепо верящая в счастье, не сумела разглядеть в мелких инцидентах супружества надвигающейся беды. Ну, выпил муж после работы, ну, покуражился по пьянке. С кем не бывает? Я прощала ему эти досадные мелочи. Потому что любила его. А ещё – потому, что любить мне было больше некого, детей у нас не было. Будучи сама врачом, я прекрасно понимала причины этого, как и то, что ничем помочь этой беде нельзя. А он – сначала хотел ребёнка, всё просил усыновить из приюта, потом как-то смирился, успокоился. Мы жили друг для друга, и эта жизнь вовсе не казалась нам плохой. Конечно, тогда, когда он не пил. Тогда он не старался унизить меня, не тянул с ленивой издевкой: «Интеллиге-ентка».

В его устах это звучало, как «проститутка». Будучи пьян, он всегда сворачивал на одно и то же – мы, мол, пролетариат, мы всё это создали своими руками, а вы что создали? По его, так выходило, что врачи, учителя, инженеры вовсе не нужны человечеству. Мир держится исключительно на рабочем классе. В то же время он забывал о том, что и пролетарий-то из него неважнецкий, если в молодости и работал, так в перестройку вообще обленился, больше полугода ни на одном предприятии не держался. А потом – месяцами «искал работу» и периодически запивал.

Когда он превратился в настоящего люмпена? И не я ли сама тому виной, дала понять, что мы сможем прожить и на моё жалованье? Но и это не избавило меня от его пьяных загулов, от упрёков в «интеллиге-ентности». Этого я никогда не понимала. Видел же, на ком женился, дурой тёмной, смею думать, я никогда не была.

Мучительно ищу во тьме подсознательного его мозг, натыкаюсь на туманную пустоту. Он где-то там, в таком месте, которое я не могу себе представить в подробностях, вот и не нахожу. Но ведь вернётся же он когда-нибудь домой…

Я лежу так уже третий месяц. Прикорневой плоскоклеточный рак лёгкого – не шутка, в терминальной стадии ждать исцеления не приходится. Это только он может заявить по пьянке: «Ну что, врачиха, себя-то вылечишь?» Знала ли я, что всё так кончится? Догадывалась. Моя форма рака диагностируется с трудом, но субъективные-то симптомы я видела. До поры, до времени отмахивалась, а когда поняла – что это, решила, что лучше уж так, чем руки на себя наложить. Только вот, поскорее бы.

Мне назначены наркотические анальгетики, после них я погружаюсь в дрёму и теряю контроль над его мозгом. Но это ненадолго, как только действие наркотика проходит, я со всей остротой осознаю весь кошмар происходящего, и тогда с удвоенной энергией ищу его тусклый, пропитанный алкоголем мозг. Должен же он что-нибудь от этого чувствовать. Не думаю, чтобы это было приятно.

Наверное, получил мою пенсию, что-то уже второй день «горе заливает». Пусть. Зачем мне теперь деньги? Я ведь даже есть больше не хочу, только пить иногда. Когда-то Камю сказал: «Не ждите Страшного Суда, он уже происходит. И происходит каждый день». Ах, как прав великий француз, мой Страшный Суд уже наступил. И длится слишком долго для того, чтобы я могла уверовать в милосердие божие.

Стукнула входная дверь. Я прозевала его возвращение домой, хотя обычно позиционирую его уже у подъезда. Но теперь чувствую его мозг очень хорошо, ясно и чётко, полный контакт. Вот он прошёл по коридору, свернул в маленькую комнату. Когда мы получали эту квартиру, там предполагалось устроить детскую. Оказалось – не для кого. Теперь у него там отсыпная. Как придёт пьяным, всегда там ложится, на диване.

Скрипит диван, и через некоторое время неяркое свечение его мозга меркнет. Спит. У меня давно день перепутался с ночью, я плохо сплю, круглые сутки то дремлю под действием анальгетиков, то бодрствую, почти безуспешно пытаясь насытить кровь кислородом. Боли почти не испытываю, действуют наркотики, да и лёгкие иннервируются слабо, нечему там болеть. Правда, у меня уже вовлечены в процесс и плевра, и близлежащие органы…

Все, кто знал нашу семью, дивились мне – почему я терплю всё это. Много раз я решалась на развод, но он становился таким жалким и виноватым при одной мысли о том, что я могу бросить его. Жаль мне его было, а когда поняла, что нелишне было бы и себя пожалеть, было уже поздно. Моим знакомым вообще казалось странным, что я вышла замуж за такого человека. В старину такие браки именовали мезальянсом. По молодости я не верила в то, что брак между врачом и плотником невозможен, мне казалось, что он вовсе не так ограничен. С каждым годом пропасть между моим мировоззрением и его становилась всё шире, всё непреодолимей. Но теперь мы на равных. Толку-то от моего интеллекта, если я не в состоянии оторвать тело от промокшего матраца? Он своим телом владеет вполне, но мозг его становится всё тусклей и тусклей. Мы оба уже ничего не стоим для человечества. Бренные останки бывших людей.

В маленькой комнате скрипит диван, он ворочается на нём, поднимается. Идёт на кухню, пьёт воду из крана. Адская боль пронизывает мою грудь, в горле клокочет, прерывая дыхание. Судя по металлическому привкусу во рту, это кровь, распад опухоли достиг финальной стадии. Всё ещё удерживая тесный контакт с его мозгом, я содрогаюсь от боли. Стон не в состоянии прорваться через забитое горло, хотя мысленно я уже кричу от смертной муки. На самой грани угасающего сознания, на рубеже милосердной черноты улавливаю я звон распахнувшегося в маленькой комнате окна. Контакт полный…

А, чтобы искупить свой "плач в жилетку", выкладываю очередную вещицу. Кстати, не пойму, почему прочие форумчане всякий раз открывают для этого новую тему. Мне казалось, что в одной - удобней. Да и форум не разрастается до невообразимой громоздкости.

… Мать вернулась поздно и без еды. Айки, самый толстый лисёнок помёта, разочарованно потыкался носом в тёплый материнский бок, но мать недовольно заворчала, отошла в сторону. Она улеглась в нише норы, зализывая рваную рану, тянущуюся от лопатки к боку. Лисята бестолково толклись рядом, ожидая подачки, но у матери ничего не было, поэтому кое-кто из них начал раздражённо тявкать на неё.

Айки не стал изливать своё недовольство таким щенячьим способом, он выбрался из норы и прищурил желтые глаза на солнечный свет. Подождав, пока глаза привыкнут, лисёнок медленно пошёл вперёд. Мать не одобряла экскурсий из норы, но Айки уже давно обследовал окрестности без её ведома. Поэтому сейчас он точно знал, что вон за тем трухлявым пнём будет маленький прозрачный ручей, в котором необыкновенно вкусная и холодная вода. И, если уж не удалось поесть, то можно вволю напиться.

Где-то высоко над головой лисёнка суматошно застрекотала сорока, предупреждая лес об опасности, которую представлял собой неуклюжий толстолапый Айки. Но вода не могла убежать от него, поэтому лисёнок не ускорил шага и не придал сорочьей панике никакого значения. Его увлекла интересная игра – мягкая от близости ручья трава содержала столько привлекательных запахов, что у Айки голова пошла кругом. Как опытный охотник лис, он взял аппетитный след и пробежал по нему некоторое расстояние, пока не сообразил, что внезапно оборвавшийся след принадлежит недосягаемому для него тетереву, который, уж конечно, давно улетел. Не станет же он ждать, пока неповоротливый лисёнок ухватит его за хвост.

В одном месте путаница пахучих следов пересеклась с родным запахом матери, Айки разглядел на траве капли материнской крови. Далее попался след совсем непонятный, прерывистый, словно животное широко шагало. Ну, или прыгало. След этот пах не очень вкусно, но у Айки подвело живот, и выбирать не приходилось. Лисёнок внимательно обследовал траву и уверенно пошёл по прерывистому следу. Судя по интенсивности запаха, он был совсем свежий, и животное не могло уйти далеко.

Оно в самом деле никуда не ушло, и через несколько осторожных шагов Айки обнаружил в траве маленькую зелёную лягушку, от которой исходил тот самый, не очень вкусный запах. Ловить лягушку не слишком интересно, эти твари совсем не умеют бегать. Добыча попыталась спастись беспорядочными длинными прыжками, но даже такой неуклюжий лисёнок, как Айки, способен поймать лягушку. В другое время он поиграл бы с нею, но сейчас очень хотелось есть.

Съеденная лягушка не утихомирила сосущее ощущение в животе, есть захотелось ещё больше. Айки попил из ручья, понаблюдал внимательно за старым пнём, в котором, как он знал, водились мыши, и, принюхиваясь к траве, пошёл дальше.

Удивительный мир окружал лисёнка, удивительно чистый и ясный. Солнечная зелень пересечённой им полянки, тёплый, домашний какой-то сумрак леса, и – трава, хранящая следы многочисленных животных, многих из которых Айки, родившийся в этом году, ещё не видел. Он знал, как пахнут зайцы, которых слегка придушенными приносила мать для того, чтобы дети учились охотиться. Ему был ведом мелкий, незначительный мышиный запах, исходящий от трухлявого пня, возле которого лисёнку иногда удавалось подкараулить зазевавшуюся мышь. Здесь же, в большом лесу, начинавшемся сразу за поляной близ норы, следы были другими, и запахи особенными.

Силой и опасностью пах отчётливо видимый на мягкой от влаги земле раздвоенный след. Такой могло оставить только очень большое животное, которое, конечно, не могло быть добычей для лисёнка. Остро, страхом и торопливостью пахла заячья дорожка. Но зверёк пробежал здесь слишком давно для того, чтобы его преследовать. Мелкая цепочка похожих на мышиные следов бурундука вела к поваленному бурей дереву со сгнившей сердцевиной. Испещрённый дуплами ствол говорил о том, что здесь могла скрываться целая армия бурундуков, но для того, чтобы поймать хоть одного из них, потребуется недюжинное терпение. Голод лишил лисёнка терпения, и стеречь бурундука у дуплистого дерева ему не хотелось. Безрезультатно потыкавшись носом в дупла, Айки потрусил прочь.

По пути он поймал и съел большого и очень жёсткого жука, после которого во рту ещё долго сохранялся противный привкус. Жуки неповоротливы, и, если не успевают улететь, то ловить их очень просто. Но они – на самый крайний случай, уж больно противны.
Исследуя и анализируя запахи, лисёнок едва не проскочил мимо подозрительного шелеста в шиповниковых зарослях. Встрепенулось там что-то крупное, соблазнительно пахнущее добычей. Айки прислушался, попытался ещё раз оценить волнующий запах. Это была птица, крупная птица. Но что могла делать большая птица в шиповниковых кустах? Только прятаться. А прячется тот, кто не может улететь.

Лисёнок припал на живот и пополз в шиповник. Мелкие шипы впивались в шкуру, под лапы то и дело попадались колючие сухие ветки. Но разве такие мелочи могли остановить охотника?

Айки полз долго, с большими перерывами, припадая к земле, прислушиваясь – не улетела ли добыча. А она и не собиралась улетать, потому что было нечем. Большой и толстый птенец тетерева с желтизной у клюва ещё не обзавёлся маховыми перьями на крыльях. Потому, вывалившись из гнезда, и забился в колючие заросли.

Какое-то время детёныши внимательно изучали друг друга. Желтые глаза Айки оценивали потенциальную опасность вкусно пахнущей добычи, тёмные, с золотистым ободком, глаза птенца - проворство врага и шансы на спасение бегством. Потом лисёнок прыгнул. То есть, это он сам так решил, что прыгнул, на самом деле короткие толстые лапы неспособны были послать увесистое тело в достаточно мощный охотничий бросок, и лисёнок просто подкатился к добыче, которая яростно ткнула охотника клювом в голову.

Сопротивление обескуражило Айки. Добыче положено брыкаться и пытаться сбежать, но не драться же?

Вековой инстинкт хищника оказался сильней детских опасений, и лисёнок, сломя голову бросился на добычу. Они барахтались среди колючих ветвей, кусаясь, клюясь, налетая на шипы кустарника. Жёсткие крылья птенца били Айки по глазам, по чувствительному носу, но это больше не пугало лисёнка, а, скорей, приводило в ярость. Азарт охоты захватил всё существо лисёнка, и он более не думал о собственной безопасности.

Наконец полные птичьего пуха челюсти лисёнка изо всех сил сжались на птичьей шее. Добыча дёрнулась, слабея, бессмысленно загребла лапами и стала затихать. Айки ещё долго не решался разжать челюсти, не веря своей охотничьей удаче. И, только убедившись в том, что добыча более не подает признаков жизни, выпустил из пасти птичью шею.

Мать носила добычу домой, им, лисятам. Должен ли Айки сделать то же? Он попытался тащить птенца волоком, но тот оказался слишком тяжёлым. Моментально затекала от напряжения шея, сводило челюсти. Кроме того, под подушечки лап всё время попадали колючки, не замеченные лисёнком ранее, в охотничьем азарте. Тогда Айки улёгся прямо в колючих кустах и плотно поел. Тетерев – не жук, и даже не лягушка. Сытый, набитый вкусным мясом живот лисёнка вызвал сонливость, и, не решаясь бросить остатки добычи, Айки задремал тут же, в шиповниковых зарослях. Но и во сне лапы лисёнка подёргивались, он всё ещё боролся со своей первой добычей…

Запах чужака Айки почувствовал сразу. Между лопатками прошёл холодок, подняв дыбом тёмно-красную густую шерсть на загривке. Лис ещё раз тщательно обследовал старое корявое дерево, смердящее чужаком. Сомнений не было, в его охотничьи владения нахально вторгся кто-то очень самоуверенный и дерзкий. И след был совсем свежим, узурпатор не мог уйти далеко.

Подтаявший мартовский снег с наледью, конечно, не сохранил отпечатков лисьих лап, но Айки в этом и не нуждался, его отменное чутьё вело лиса не хуже глаз. Вот чужак остановился, чтобы пометить чахлый кустик, выросший в тени могучих сосен. Вынести такой наглости молодой лис не мог, он, и только он имел право метить деревья и кусты на своей территории. Айки переметил кустик, яростно загребая лапами ставший плотным весенний снег и скаля крепкие зубы в безмолвном рыке. Его тёмная, как старая медь шкура, редкого даже для лис-огнёвок цвета, щетинилась уже почти каждым своим волоском. Лис был в гневе. Покружив в нетерпении вокруг заморённого кустика, он обнаружил цепочку ненавистных следов, и ринулся в погоню.

Весна отозвалась в организме юного лиса-самца буйством горячей крови. Ещё не ведая цели этого яростного кипения, Айки стал агрессивным и опасным. Если раньше, насытившись, он вальяжно позволял беспомощным зверушкам спастись бегством, то теперь убивал направо и налево, даже если есть совсем не хотелось. Теперь в его янтарных глазах темнело от ненависти к чужому самцу, осмелившемуся посягнуть на святая святых – охотничьи владения лиса.

Наверное, стелющийся в стремительном беге по грязноватому весеннему снежку огненный лис представлял собою красивое зрелище, но оценить его было некому, кроме изредка попадавшихся хмурых весенних ворон, потихоньку возвращавшихся в лес от сытного человеческого жилья. Одна из таких неряшливых птиц противно каркнула над головой Айки, встрепенулась и лениво перелетела на ветку повыше. Лис проигнорировал ворону, хотя в другой ситуации наверняка остановился бы посмотреть на потенциальную добычу. Сейчас Айки было не до еды, гудела перенасыщенная гормонами кровь, сердце мощными толчками гнало её в неутомимые лапы, и лис легко преодолевал даже труднодоступные буреломы, перемахивая через них хищным языком пламени.

Чужак не ушёл далеко. В ярости Айки не сразу разглядел за путаницей голых ветвей сухого кустарника крупное жёлтое тело. А когда присмотрелся, понял – лис, наверняка, матёрый, сильный и злой. Но, разве это имело значение для взбудораженного мартом Айки? Хрипло и коротко рыкнув, лис бросился на захватчика. Тот припал к земле, готовясь к отпору, злобно сверкнул жёлтыми глазами и ощерил клыки. Бросок Айки оказался неудачным, в ярости юный лис не рассчитал силы и просто перемахнул через противника. Тот отреагировал мгновенно, извернувшись, цапнул Айки за бедро. Огненный лис взвился свечой, перегруппируясь в прыжке, и едва не оседлал соперника, вьюном выскользнувшего из-под него. Челюсти Айки впустую клацнули возле плеча врага. Чужой лис был намного старше и опытней Айки, его большое тело на мощных лапах – наверняка сильней, и пережил он столько весенних драк, сколько Айки и не снилось. Поэтому он издевательски тявкнул и лапой влепил юному лису по носу. Обычно этот приём вкупе с демонстрацией опасных клыков остужает зарвавшихся молодых самцов, и авторитет старого жёлтого лиса остаётся непоколебленным. Но на этот раз всё вышло иначе. Айки коротко взвыл, не то от ярости, не то от боли, и, забыв об опасности, ринулся напролом, норовя вцепиться зубами в ненавистный жёлтый мех. Он не чувствовал, как зубы врага вспороли шкуру на груди, не обратил никакого внимания на то, что его когти рванули по животу, грозя выпустить внутренности. Юный лис остервенело, как лесной пожар, расправлялся с чужим самцом, осмелившимся нарушить его границы, и при этом вовсе не думал о целостности своей прекрасной шкуры. Рот Айки, забитый густой лисьей шерстью, не уставал смыкаться, разрывая чужую шкуру, лапы работали так, что уйти из под их многочисленных ударов было просто невозможно. Металлический привкус крови во рту подстёгивал бешеную ярость. Постепенно огненный лис подбирался к горлу соперника, норовя вцепиться так, чтобы раз и навсегда избавить себя от наглого чужого самца.

Неистовая атака пошатнула уверенность старого самца, вырвавшись из-под отчаянно вцепившегося в него Айки, жёлтый лис отпрыгнул в сторону, угрожающе скалясь, припал грудью к земле. Но и это не возымело никакого действия, обезумевший от гнева огненный соперник снова бросился на него. И тогда опытный старый самец понял, что эта схватка может для него плохо кончиться. В доли секунды он изменил намерения и бросился бежать.

Какое-то время Айки преследовал чужака, потом, немного остыв, передумал. Похватал хрустящего льдинками мартовского снега, наспех лизнул кровоточащую ранку на груди, прислушался к боли, наполняющей тело. Юный лис всё сделал правильно, изгнав чужака из своих охотничьих владений. Только, не успев отойти от пыла схватки, он так и не заметил стройного золотистого тела и внимательных тёмных глаз молодой самочки, наблюдавшей за дракой из укромного убежища в гуще соснового подлеска…