Говорят, что матерые редакторы не выносят, когда рассказ начинается с пробуждения персонажа в состоянии глубокого похмелья. Видимо у редакторов есть на то веские причины. Возможно, большинство авторов приступают к повествованию именно с этого момента, когда организм героя находится в беззащитном состоянии и с натугой включает одну жизненную функцию за другой, словно происходит перезагрузка, словно с началом нового дня открывается чистая страничка в книге судьбы. Авторам удобно, редакторам противно – часто повторяющийся метод, приелся, штамп. Что же делать, если похмельным утром происходят странные и необъяснимые вещи? Элементарно! Начать рассказ чуточку раньше.
Итак, Павлуша спал. Спал он тревожно, метался по кровати, постанывал и часто дышал, разбавляя воздух двухкомнатной родительской «хрущевки» запахом перегара. Майка скаталась на груди, превратившись в женский лифчик доселе не придуманной морщинистой модели, подушка валялась «за бортом», одеяло комом бугрилось в ногах, влажная мятая простынь походила на макет покрытого снегом горного массива.
Павлуша спал, и лишь к десяти часам дня в его голове что-то оживилось, и сознание предприняло робкую попытку продраться сквозь вязкую дремоту навстречу суровой реальности. А просыпаться было ох как нужно.
После окончания школы Павлуша достойно отгулял узаконенную неделю отдыха и в ближайшие дни собирался найти работу. Родители, перед тем как уехать в отпуск, не раз пугали сына статьей, привлекающей к ответственности за беспричинный отдых более одного дня. В стране, где экономика стремительно скатывалась в пропасть тунеядцев карали строго и заставляли трудиться всех без исключения.
Павлуша вздохнул и потер кулаком нос, тут же разлипшиеся ноздри учуяли запах дыма. Павлуша с трудом приоткрыл опухшие веки. По комнате не метались языки пламени, и отблески пожара не играли на стенке прихожей. Павлуша решил было сомкнуть тяжелые вежды и еще поваляться минут несколько, как заметил в дверном проеме мелькнувший силуэт. Раздалось цоканье каблуков и затихло в районе кухни. Неужели девушка? Рот Павлуши растянулся в довольной улыбке. Самец! Отсутствие каких-либо воспоминаний с лихвой заменило воображение.
Павлуша энергично вскочил и побежал на кухню, успев на ходу запрыгнуть в джинсы, глянуть в зеркало и уложить при помощи слюны поднявшийся клок волос.
На кухне, внутри открытого холодильника кто-то усиленно копошился, выставив на обозрение волосатую коленку. Павлуша огорчился – вариант с девушкой отпадал, а рассматривать другие не было времени и желания.
– Эй, мужик, ты не ошибся? – грубо спросил Павлуша, пятясь на всякий случай.
Над дверцей, увешанной разноцветными магнитиками, вынырнула рогатая голова. Заросшее черной щетиной лицо, бусинки глаз, влажный свиной пятачок, заостренные рваные уши – гость выглядел живым и в то же время сказочно-киношным.
– Всю неделю бухал? – печально с неподдельной жалостью спросила голова, без всякого приветствия.
– Бухал, – согласился Павлуша.
– А сегодня решил завязать?
– Решил.
– О белой горячке слышал?
Павлуше надоело отвечать, он утвердительно кивнул.
– Ну?! – голова протянула поверх дверцы шерстяные руки. – Скорей же обними свою «белочку»!
Павлуша растерялся и вновь начал пятиться.
– Да черт я, обыкновенный черт, – успокоила голова и, подняв розовую ладошку, добавила грубым голосом: – Я пришел с миром, бледнолицый.
– Что тебе нужно! – нервно выкрикнул Павлуша.
– Выгляни на улицу, – спокойно посоветовала голова – Тебя много кому нужно.
Павлуша, косясь на гостя, осторожно подошел к окну, а черт стыдливо прикрылся дверцей, не понятно каким образом поместив себя внутри холодильника. Прямо под распахнутым окном, у подъезда толпились два десятка крепких стриженых затылков, упакованных в темные костюмы.
– Кто они? – тихо спросил Павлуша.
– Полиция отдела кадров. От семи фабрик, двух заводов и одного коммунального хозяйства. Тебя ждут. Сам знаешь, время такое – каждые рабочие руки на счету. Теперь любой начальником хочет стать, кабинет ему подавай, кресло. А вот работать некому.
– Я что ли должен? – искренне возмутился Павлуша, хотя именно сегодня полагал трудоустроиться.
– Сам подумай, нет у твоих родителей ни денег, ни связей. Лицом ты не вышел, и шансы, что на тебя клюнет бизнес-леди, равны нулю. Друзья? Знакомые? Шыш!
Черт высунул из-за дверцы кулак, сложенный в фигу. Выступающий гнутый ноготь выглядел хищно, и Павлуша подумал, что тень от такой фиги должна походить на голову орла.
– Может, я в институт собираюсь, – возразил он, лукаво прищурившись.
– Тебе повторить все вышесказанное? У твоих родителей нет ни денег, ни связей...
– Понял, понял.
– Там, – черт ткнул фигой в сторону распахнутого окна, – Тебя ждет работа слесаря, каменщика, дворника. Грязная и трудная, с завтрашнего дня до семидесяти лет.
Павлушу передернуло. Он прекрасно знал о своем будущем, но старался не задумываться на этот счет.
– Денег в вашей стране предлагать глупо – отберут и все равно трудиться заставят. Я предлагаю любую должность. На выбор.
– А я что?.. Что буду должен? Душу?
– Брось, бабкины сказки. Приедешь к нам, как гастербайтер, поработаешь кочегаром тринадцать лет, а там сам выбирай, куда на пмж податься. У нас, увы, тоже, куда ни плюнь – одни начальники, работать не кому. Так что выбирай: всю жизнь пахать здесь или немного там.
– Лучше там, – неуверенно произнес Павлуша.
– Тогда составляем договор. Рассказывай, кем мечтаешь стать.
– Ну, должность не ниже директора, – стал перечислять Павлуша, а черт, подбадривая, кивал. – Чтоб не разъездов там, не беготни, чтоб только в кресле сидеть. Чтоб зарплата большая. Чтоб кругом девушки ходили и чем меньше на них одежды, тем лучше. И чтоб не обязательно в костюме сидеть, а то я галстуки не очень люблю.
Павлуша сморщился и обхватил ладошкой шею, пытаясь показать некомфортное ощущение от данного аксессуара офисной одежды.
– Все? – торопил черт.
– Чтоб отпуск подольше, и обязательно у моря.
– Продолжительность?
– Год, – схитрил Павлуша и черт, похоже, не заметил.
– Все?
– Чтоб к работе приступить попозже, не завтра.
– Все?
– Чтоб жить до ста лет.
– Все?
– Все.
– Договорились! – воскликнул бес и с радости так сильно ударил по плечу, что Павлуша завалился на подоконник.
Руки гребанули воздух, напрасно ища опору, ноги непроизвольно взбрыкнули, словно пытались поразить напоследок черта-обидчика. С открытым от изумления ртом Павлуша проехался животом по карнизу и полетел вниз, успев разглядеть, как одетые в темные костюмы затылки разбегаются в разные стороны.

До пояса парализованный Пал Василич сидел в инвалидной коляске и почесывал грудь под линялой майкой. Вокруг сновали обнаженные девицы, от вида которых Пал Василича, если откровенно, давненько подташнивало. Несколько полицейских отдела кадров, одетых, несмотря на жару, в костюмы, пронеслись, догоняя женщину в водолазном костюме. Суета. Одна радость в жизни – скоро перечислят пенсию по инвалидности, а за ней зарплата – вместе набирается неплохая сумма. Отвлекая от сладких финансовых дум к коляске подбежал вертлявый юноша, одетый с адамовским вкусом – в чем мать родила.
– Не желаете страховку от несчастного случая. Договор можем составить прямо сейчас.
Пал Василич отрицательно мотнул головой, скорчив брезгливую мину, и бесстыдно осмотрел юношу, интересуясь, в каком месте тот прячет бланки и писчие принадлежности. Юноша расценил взгляд по-своему, обозвал собеседника «извращенцем» и убежал на поиски другого клиента, а Пал Василичу неожиданно стало плохо. Печаль навалилась на сердце, голова наполнилась свинцовой тяжестью, задрожали кончики пальцев. Пал Василич принялся скрупулезно анализировать каждую предшествующую секунду. Что огорчило его? Обозвали? – Ерунда. Предложили инвалиду страховку? – Мелочь. Что же? Конечно! – Слово «договор». Воспоминания об ошибке молодости всплыли с такой ясностью, словно все происходило вчера.
«Ох, я вам накачегарю», – с долей злорадства подумал Пал Василич и покатил к своему бунгало, на котором красовалась тертая песком и ветром вывеска «Директор нудистского пляжа».