Марьяна с Кузьминичной жили мирно. Присмотревшись к Марьяне, старуха поняла, что сил колдовских дано девочке очень много, да только она об этом не подозревает и пользоваться ими не умеет.
Однажды Кузьминичну позвали лечить захворавшую корову, Марьяна пошла с ней. В хлеву старуха стала осматривать несчастную животину. Корова вела себя беспокойно, вытягивала голову, изо рта текла струйка липкой слюны. Марьяна подошла к ней и ласково погладила по сильно вздувшемуся левому боку. Корова повернула к девочке голову и жалобно замычала.
- Отошла бы ты от Пеструхи, - неприязненно сказала хозяйка. – Что впустую животину трогать, словно понимаешь чего.
- Я не впустую, я все понимаю, - обиделась Марьяна
- Ну и что же ты понимаешь? А? Что с Пеструхой стряслось?
- А то и стряслось, что съела она что-то и застряла оно у нее в горле, вот что.
- Ох ты, умная какая, - недоверчиво сказала хозяйка. – Счас вот Кузьминична скажет права ты али нет.
- Права она, права, - спокойно ответила Кузьминична, внимательно прислушивавшаяся к разговору. – Все как есть тебе сказала. Давала нерезаную картошку корове али кочерыжки капустные?
- Ой, давала, картошки давала, - запричитала хозяйка. – Да она ж вроде мелкая была, думала проскочит! Ой, да что ж делать-то теперь?
- Не голоси, - поморщилась старуха, - беги за постным маслом, будем спасать твою Пеструху. Высоко застряло, может еще отрыгнет.
Охая и ахая, хозяйка выбежала из хлева. Кузьминична посмотрела на Марьяну.
- Как узнала, что с коровой стряслось? – спросила она девочку.
- Мне ее жалко стало, - ответила Марьяна, - и я на нее вот так посмотрела и увидела от чего ей плохо.
Она наклонила голову вправо и, закрыв правый глаз, прищурила левый, и посмотрела на Пеструху.
- И что же ты так увидела?
- У нее черное пятно в горле, и от него ей больно.
- Ишь ты, - покачала головой Кузьминична.- Глазастая какая, я вот так не могу. А у людей тоже видишь черное?
- У людей тоже видно, но плохо, - призналась девочка. – Непонятно как-то. Вот когда матулечка болела, она вся была темная, особенно вот здесь.
Марьяна провела рукой по груди.
- На себе не показывай! – сердито одернула ее Кузьминична и даже слегка шлепнула по руке.
- А у Пеструхи пятно одно и яркое, - добавила девочка, послушно опустив руку.
- Ну что ж, доченька, - вздохнула старуха, - сейчас будем лечить корову. А ты смотри, да на ус наматывай, пригодится оно тебе в жизни-то.
С тех пор Кузьминична всегда брала с собой Марьяну, когда ее звали к заболевшей скотине. Старуха осматривала животину, а потом тихо спрашивала у девочки, что мол, Марьяна, видишь? Девочка всегда безошибочно говорила, где у бедолаги черное пятно, которое беспокоит, и от которого вся беда. Но к захворавшим людям Кузьминична Марьяну не брала, заговоров не показывала, только один раз, хлебнув изрядно браги, полученной за работу, научила сводить бородавки. Девочка тосковала по матери, по отцу, но при Кузьминичне старалась не показывать виду, если и плакала, то в уголке, втихомолку. Старуха, конечно же, все замечала, качала головой, мол, кремень-девка хоть и маленькая, но с утешениями не лезла. Понимала ведьма, что не нужны тут ее утешения.

С раннего утра Марьяна начала собирать в узелок свои нехитрые пожитки.
- Что это ты делаешь? – спросила ее Кузьминична.
- Собираюсь, - ответила Марьяна, - сегодня батя за мной придет.
Кузьминична приняла ответ как должное, не удивилась и не спросила девочку откуда она это знает.
Василь пришел после полудня, обнял дочку и спросил:
- Как жила без меня? Не обижали тебя тут?
- Скучала я по тебе, - ответила девочка. – А так интересно было. Мы с Кузьминичной корову лечили и коз. И даже одну свинью лечили.
- Обижали! – рассердилась старуха. – Все одно у тебя на уме. Слова доброго от тебя не услышишь, только поклеп один.
- Ну не ворчи, - примирительно сказал Василь, - это я так, для красного словца. Вот уж возьми, не обессудь.
Он протянул Кузьминичне платочек. Старуха взяла подарок, развернула, осталась довольна, но продолжала что-то ворчать себе под нос. Не столько от обиды, сколько просто так, для порядка.
- А мне принес гостинчик? – спросила Марьяна.
- А как же! – ответил Василь и положил на стол сверток. – Такого гостинца ни у кого в деревне нет. Ахнешь как увидишь!
Он осторожно развернул тряпицу, и взорам Марьяны и Кузьминичны предстала кукла. Да какая кукла! Не чета тем перетянутым пучкам соломы, свернутым матерями на скорую руку, чтобы занять дитя, не чета тем куколкам побогаче, вырезанным из дерева и ярко раскрашенным, что привозили отцы с ярмарок. Это была настоящая фарфоровая кукла, с голубыми глазами, желтыми завитыми волосами, в шляпке и сиреневом платье с кружевами.
- Ох ты, что есть то! – воскликнула пораженная Кузьминична, а Марьяна так просто остолбенела, не в силах произнести ни слова.
- Да откуда же у тебя красота такая? – спросила старуха. – Она же денег стоит немеряно. Али украл?
- Скажешь тоже, украл! – довольно сказал Василь, наслаждаясь произведенным эффектом. – Мне ее подарила паненка Разумовская.
- Это за что же паненки такие подарки мужикам делают? – прищурилась Кузьминична.
- А вот жизнь я ей спас.
- Ой ты!
- Да, так вот. Пошли мы как-то под вечер с мужиками на речку. День хоть и осенний, а жаркий выдался, вот и решили ополоснуться после работы. Вышли на реку, а там лодка посредине плывет. Пани Разумовская с сестрой и дочкой изволят кататься. Ну, мы сели на берегу, ждем, когда уплывут. Пани с сестрой на плечи шали набросили, беседуют чинно, а паненка на носу лодки вертится, в воду смотрит. Я на траву прилег, глаза прикрыл – вдруг слышу крики, шум. Оказывается паненка в воду упала, да камнем ко дну пошла. Пани кричит диким голосом, мужик, что греб, оторопел, весла бросил, сидит пень пнем и крестится. А от девчонки одни круги на воде остались. Ну я и бросился за ней. Раза три нырял, пока нашел да вытащил. Она уж посинела вся. На берег выволок, поперек колена положил, ну, откачал вобщем. К тому времени, как они весла свои по реке собрали, да к берегу приплыли, паненка уж в себя пришла. Сидит мокрая, дрожит, плачет. Ее в шали завернули, Степан ее на руки подхватил, да бегом в панскую усадьбу. Барыня с сестрой юбки подхватили и за ним. А мужик, что на лодке с ними плыл, стоит с нами, головой качает. Я ему говорю, что, мол, пеньком дубовым сидел, плавать что ли не умеешь? А он мне в ответ: «Может лучше бы она утонула, отмучилась быстрее. Чахотка у нее, доктора говорят, что помрет скоро».
- Вот оно как, - вздохнула Кузьминична. – Ну знать не судьба ей была смерть в этот раз принять, не пришло ее время.
- А через несколько дней, - продолжил Василь, - приехали к нам на бричке сам пан Разумовский с женой и дочкой. Подошел ко мне, поблагодарил, рубль дал!
- Ишь ты! – ахнула старуха.
- Да, так вот. А потом еще постоял, поговорил. Про семью расспрашивал. Пани с дочкой тоже подошли, слушали. А паненка и говорит: «Так у тебя дочка есть?». «Есть» - говорю. «Тогда передай ей от меня подарок, пусть помнит меня и молится за мою душу». И сует мне в руки эту куклу. Сунула, отвернулась и пошла к коляске. Я на пана с женой смотрю и говорю: «Что ж мне с куклой делать? Дорогая вещь-то?» Пани промолчала, а пан твердо так говорит: «Раз Яночка сказала – отдай дочке, значит так тому и быть».
- Вот так история, - покачала головой Кузьминична. – Ишь какая паненка добрая, да с характером.
- Да, - согласился Василь, - жаль только не жилец она на этом свете.
Марьяна слушала рассказ отца, прижав руки к груди и не сводя глаз с прекрасной куклы. Потом медленно взяла куклу, покачала, как маленького ребенка.
- Я на улицу пойду, покажу Агнешке двор, курочек, - сказала девочка.
- Иди-иди, - торопливо сказала старуха.
Как только Марьяна вышла за дверь, Кузьминична повернулась к Василю и сказала:
- Послушай моего совета, Василь, уезжай отсюда, да подальше, увози дочку.
Василь оторопел:
- Ты что, старая, рехнулась что ли?
- Это ты рехнулся, когда на Анне женился, - огрызнулась Кузьминична.
- Ну ты… - начал было Василь, но старуха прервала его.
- Не нукай, а слушай меня.
Василь умолк. Кузьминична быстро подошла к двери, выглянула на улицу. Увидев, что Марьяна увлечена куклой, вернулась к Василю.
- Секрета тебе не открою, коли скажу, что Анна твоя ведьмой была. И мать была ведьмой, и бабка и прабабка, весь их род таков. Только мало кто знает, насколько сильными они были. Я перед ними – ничто, дитя малое. Хитрые они были, силу не показывали. Анна только вот сплоховала, на Олеську напоролась.
- К чему ты все это говоришь?
- А к тому, что Марьянка твоя, тоже ведьма, и силы ей очень много дано, я это вижу. Да беда вся в том, что некому научить ее, как силой этой пользоваться, да как скрывать ее от людей. Вот и боюсь, что добром это не закончится. Кабы не вышло чего дурного.
- А уходить-то зачем? – спросил Василь.
- А затем, что сила ее к этой земле привязана. Недаром все ее прабабки из этих мест далеко не уходили. Говорят до сих пор на болотах избушка стоит, где они жили, пока одна из них к пану Ольшанскому не перебралась.
Василь вспомнил избушку, на которую он набрел в поисках места для «кладки» и вздрогнул. Это не ускользнуло от взгляда старухи.
- Видел никак ты эту хатку?
- Видел, - нехотя признался Василь и рассказал Кузьминичне про свой поход в лес, про полусгнившую избу и страшный сон.
- Вот и говорю, что уезжать тебе надо, - сказала старуха, выслушав рассказ Василя. – Чем дальше ты отсюда Марьянку увезешь, тем слабее сила ее будет, может и удастся беду отвести.
- Да какую беду, что ты каркаешь! – не выдержал Василь.
- Карты я кинула на девку твою, - тихо ответила Кузьминична. – Нехорошо все вышло.
- Что вышло-то? – разъярился Василь. – Что скрываешь от меня? А? Говори!
- Что орешь-то, - цыкнула на него старуха. – Марьянка услышит. Карты сказали, что сама себе Марьяна беду накличет, своей же силой себя погубит. А уедешь отсюда, сила ослабеет, глядишь и сумеешь девку спасти.
- Спасибо за то, что приглядела, спасибо за совет, да пора идти нам до дому, - сердито сказал Василь, поклонился, подхватил Марьянин узелок и вышел из хаты.
Кузьминична долго смотрела вслед отцу и дочке, пока они не скрылись из виду и качала головой. Ведьма действительно раскинула карты на Марьяну, да не один раз, да разными способами. По всему выходило, что умрет девка очень рано, не своей смертью, а от рук какой-то женщины. Старуха была уверена, что карты показывали на Олесю. Злобная баба, сведя в могилу мать, не успокоилась бы, не погубив и дочери.
Привычный порядок жизни липичинских колдуний, действовавший не одно столетие, был нарушен безвременной смертью Анны. Хоть и слабая ведьма была Кузьминична, но и она почуяла смятение невидимых сил, как инстинктивно чуют звери надвигающуюся непогоду. Совет увезти Марьяну подальше был с двойным дном. С одной стороны, Кузьминична надеялась, что таким образом можно будет обмануть судьбу, запутать ее, обойти западню окольными тропами. С другой стороны, если уж суждено беде стрястись, то пусть это будет подальше – боялась старуха, как бы не задело ее, не зацепило. Ведь в смертельной своей агонии раненный зверь может не одну жизнь с собой унести. А в том, что с данными ей силами, даже в детском возрасте Марьяна не будет слабой, безвольной жертвой, Кузьминична не капли не сомневалась.

Добавлено (04.03.2008, 10:10)
---------------------------------------------
Василь и Марьяна не спеша возвращались в Липично. Василь нес дочкин узелок с вещами, а Марьяна тащила куклу, аккуратно завернутую в тряпицу, дабы не запылился и не испачкался в дороге панский подарок. Сначала девочка щебетала про свою жизнь у Кузьминичны, расспрашивала о Яночке, потребовала еще раз рассказать историю спасения паненки. Потом подустала и примолкла. Василь заметил, что дочка стала часто перекладывать куклу с руки на руку.
- Давай понесу куклу-то, - предложил он.
- Нет, - ответила Марьяна, - я сама донесу Агнешку.
- А почему ты ее Агнешкой зовешь?
Марьяна посмотрела на отца, как на неразумное дитя, и ответила вопросом на вопрос:
- А почему тебя Василем зовут?
Василь не ожидал такого ответа, сначала опешил, потом рассмеялся.
- Ну, мать с батей так назвали.
- Вот и ее так назвали.
- Да кто же? Ты?
- Почему я? Это Яночка ее так назвала.
Василь покосился на дочку и усмехнулся. Вот ведь детские придумки! Чего только дети не насочиняют! Но что-то в этом имени «Агнешка» тревожило Василя. Словно связан был с ним какой-то момент из прошлого, который он никак не мог припомнить. Но Василь – не Кузьминична, он не стал мучаться этим вопросом, отбросил его прочь и зашагал дальше. Скоро Марьяна совсем утомилась, и Василь посадил ее себе на закорки. В Липично Василь встретил Тимофея, мужики закурили, разговорились. Марьяна села на травку, баюкала куклу, не разворачивая тряпицы.
- Что это у тебя? – поинтересовался Тимофей.
- Батин подарок, - ответила девочка и развернула куклу.
Тимофей ахнул.
- Фу ты ну ты! Откуда ж такая красота?
Василю пришлось еще рассказывать про паненку и куклу.
- Надо же! – качал головой Тимофей. – Что деется-то! И не жалко ведь ей было куклы!
Эти слова Тимофея всколыхнули память Василя. Он вспомнил, как, садясь в коляску, пани Разумовская спросила у дочери: «И не жалко тебе куклы?», а девочка ответила: «Нет, не жалко, я отдаю Агнешку в хорошие руки». Василю стало не по себе, он быстро попрощался с Тимофеем, взял за руку Марьяну и отправился домой.

Октябрь выдался сухой и теплый. Осеннее солнце еще щедро одаривало теплыми лучами, а ветерок уже становился прохладным, заставляя людей зябко поеживаться. День, наполненный неторопливыми крестьянскими заботами, шел как обычно и уже перевалил за полдень. Василь поправлял развалившуюся изгородь, а Марьяна сидела на залитой солнцем завалинке, играя с Агнешкой. В какой-то момент Василь заметил, что девочка, пригревшись на солнышке, уснула, привалившись к стене хаты и не выпуская куклы из рук. Он и сам бы сейчас с удовольствием вздремнул в каком-нибудь теплом местечке, да вот только дел было невпроворот. Василь работал и вспоминал слова Кузьминичны о том, что им с Марьяной нужно уехать отсюда, как неожиданно ему послышалось, что кто-то громко вскрикнул. Он остановился, прислушался.
- Матулечка, помоги! – раздался истошный детский вопль.
- Марьяна! – крикнул Василь и побежал к дому.
Неожиданно из-за угла выскочила Марьяна с побелевшим, перекошенным от страха лицом. Она подбежала к стоящему у крыльца ведру и стала правой рукой зачерпывать из него воду и плескать на левую. Одновременно девочка трясла левой рукой, словно хотела что-то сбросить с нее.
- Марьяна, что с тобой? Что ты делаешь? – крикнул Василь.
Он подумал, что девочку укусила пчела или змея и страшно испугался.
- Воду! Лей ей на руку воду!
Кричала Марьяна, но голос принадлежал Анне. Василь остолбенел.
- Не стой! – снова завопила Марьяна – Лей воду! Тонкой струей! Скорее!
Василь схватил ведро и начал лить воду на левую ручонку девочки. Марьяна упала на колени, подняла голову вверх и, закрыв глаза, забормотала голосом умершей матери:
- На море на окияне на острове Буяне есть бел-горюч камень Алатырь, никем не ведомый, под тем камнем сокрыта сила могуча и нет ей конца…
Василя трясло, как в лихорадке, он с трудом удерживал ведро. Голос Анны продолжал произносить слова древнего заговора.
- А бежала бы ты, черная немочь, в свою мать таратарары, во тьму кромешную, не ворочаючись. А замыкаю я свое слово от черной немочи. Мои словеса велики, мой заговор крепок.
Марьяна умолкла и упала без чувств. Василь отбросил в сторону пустое ведро, схватил девочку на руки и побежал к Тимофею. Он с безумным видом ворвался в хату Зубцовых и, задыхаясь, крикнул:
- Марьяна! Умирает!
Манька всполошилась, схватила девочку, прислушалась к дыханию ребенка. Девочка дышала чуть слышно, но ровно, словно спящая.
- Не голоси, жива она, - попыталась успокоить она Василя. – Что стряслось-то?
Василь не мог рассказать толком, что произошло. Послушав его бессвязные выкрики, Манька скомандовала мужу:
- Запрягай лошадь, поедете к Кузьминичне.
Пока Тимофей возился с телегой, она сняла с девочки мокрую одежду, одела в старую рубашку своей младшей, завернула бедолагу в сухое одеяло. Василь взял дочку на руки, вышел во двор.
- Вы вдвоем езжайте, - сказала Манька, - а я на двор к тебе зайду, гляну что там.
Василь молча кивнул. Ему было все равно, он был разбит, растерян, испуган. Только по дороге в Борки он начал приходить в себя. Марьяна тихо лежала у него на руках, ровно дышала, будто спала крепким сном. Василь не стал рассказывать Тимофею всю правду, умолчал о голосе Анны и заговоре. По его словам выходило, что девочка внезапно с криком выбежала из-за дома, стала просить лить ей воду на руку, а потом упала без чувств. Тимофей догадался, что Василь недоговаривает, но с расспросами не полез.
- Ведьмино семя, - думал он про себя. – Предупреждал я ведь Василя, что нельзя на ведьме жениться, не послушал. И вот что теперича выходит…
Кузьминична выслушала Василя, посмотрела на спящую Марьяну и сказала, что ничего страшного нет.
- Это укусил ее кто-то, там вон даже следы остались, - с видом знатока сказала она, показав царапины на руке девочки. – Но это не гадюка, Василь, не бойся. Перепужалась девочка, да со страху и обмерла. Бывает. Я с нее завтра испуг отолью, а сейчас пусть поспит. Ты, Тимофей, домой возвращайся, а ты, Василь, останься. Переночуешь у меня, а утро вечера мудренее.
Как только Зубцов уехал восвояси, Кузьминична повернулась к Василю и сурово сказала:
- А теперь рассказывай, как все было на самом деле.
Рассказ Василя старухе не понравился. Она качала головой, хмурилась, глядя на спящую девочку.
- Я сейчас ничего не могу сделать, - вздохнула она. – То, что произошло мне неведомо. Хвори в ней вроде нет никакой, не чую ничего. Утром увидим что к чему. Я вечерять собираюсь, откушай со мной, что Бог послал.
По обычаю Василь начал отказываться, но потом все же сел за стол со старухой. Кузьминична с аппетитом ела картошку, хрустела солеными огурцами, а мужику кусок в горло не лез. После ужина старуха зажгла лучину и долго перебирала мешочки с сушеными травами. Развязывала их, что-то бормотала, брала щепотью немного травы и бросала в чугунок. Потом согрела воды, залила кипятком траву и, накрыв крышкой, поставила в теплую печь.
- Теперь можно и спать ложится, - сказала она. – Возьми в сенцах старый тулуп, да ложись вот тут на скамье.
Василь отказался, ему было не до сна. Старуха пожала плечами.
- Страшное-то уже миновало, я чую. Ничего до утра не стрясется, ложись, отдохни.
Василь покачал головой. Старуха фыркнула и полезла на печь. Вскоре она громко захрапела, а мужик сидел около спящей дочери, не смыкая глаз. Лишь под утро прикорнул он на лавке, завернувшись в старый тулупчик.
Кузьминична встала рано, подоила козу, быстро собрала завтрак: хлеб, молоко, остатки вчерашней картошки. Старухина суета разбудила Василя. Он сидел на лавке мрачный, разбитый.
- Все спит, - сказал он, кивнув в сторону кровати, где лежала Марьяна.
- А что ж ей не спать-то, - ответила Кузьминична. – Сил, видать, много потеряла. Пусть спит. Иди завтракать.
Василь подошел к столу, начал чистить картофелину.
- Отчего ж она силы-то потеряла? – спросил он.
- Дак откуда я знаю, что там было? – вопросом на вопрос ответила Кузьминична. – Проснется – сама расскажет.
Старуха вела себя спокойно, словно ничего особенного не стряслось. На самом деле она плохо понимала, что произошло, со страхом и нетерпением ждала что будет дальше. С нетерпением, потому что было ей очень любопытно узнать, что же случилось на самом деле, а со страхом, потому что боялась, что Марьяна может не проснуться вообще.
- Смотрю я на тебя, - начал Василь, - сухонькая старушонка, в чем только душа держится, а ешь ты как здоровый мужик.
- А ты не оговаривай, - огрызнулась Кузьминична. – Я у тебя не прошу, свое ем. Ишь, как за чужим куском в рот-то заглядываешь.
Василь усмехнулся, хотел еще чем-нибудь поддразнить старуху, как Марьяна завозилась и тяжело вздохнула. Кузьминична и Василь тут же подскочили к кровати. Девочка проснулась, смотрела на них непонимающими глазами.
- Как ты, дочка? – спросил Василь.
- Где я?
- Ты у меня в гостях, - сказала Кузьминична.
Марьяна села на кровати, огляделась.
- А зачем мы здесь, батя? Ты опять уезжаешь?
- Нет, дочка. Просто ты заболела, и я тебя лечиться привез. Ты себя как чувствуешь? Болит что-нибудь?
Марьяна покачала головой.
- Нет, не болит.
Помолчала и добавила:
- Только очень кушать хочется.
- Так в чем же дело? – засуетилась старуха. – Вот молочко, картошка, хлебушек. Сейчас яичко тебе принесу. Хочешь яичко?
- Хочу, - кивнула девочка.
Кузьминична отправилась в курятник, а Марьяна попыталась встать с кровати, пошатнулась и чуть не упала, хорошо Василь успел подхватить ее.
- Батя, у меня ножки не идут, - испуганно сказала девочка.
- Это со сна, - успокоил ее Василь.
Он поднял дочку на руки и отнес к столу.
- Покушаешь и окрепнешь, - успокоил он девочку, а у самого от страха сжалось сердце – а вдруг у нее и вправду ноги отнялись?
Марьяна принялась за еду. Василь никогда не видел, чтобы дочка ела столько много и с такой жадностью. Она съела две картофелины, три толстых ломтя хлеба, два сырых яйца, принесенных Кузьминичной, и запила все большой кружкой молока. Пока она ела, Кузьминична молчала, сдерживая любопытство, но, как только Марьяна отодвинула пустую кружку, старуха тотчас спросила:
- Скажи, дочка, чего ты так напугалась там, дома на завалинке?
Марьяна непонимающим, слегка осоловелым от еды взглядом посмотрела на нее и вдруг вспомнила, вздрогнула.
- Я с Агнешкой играла… Агнешка! Где моя Агнешка? – закричала она повернувшись к Василю.
- Дома лежит, где же еще, - успокоил ее отец, а сам подумал, что кукла скорее всего валяется за домом, где и бросила ее Марьяна. Если только Манька Зубцова не прибрала куда-нибудь.
- Ничего не случится с твоей Агнешкой, - нетерпеливо сказала Кузьминична. – Рассказывай, что там было.
И вот что поведала им Марьяна. Она сидела на солнышке, играла с куклой, разговаривала с ней. В разговоре упоминала Яночку Разумовскую.
- Хотелось бы мне с ней встретиться, - говорила Марьяна кукле. – Может быть мы подружились бы. Хотя нет. Не станет паненка со мной знаться. Да только все равно мне посмотреть на нее хочется. Она, наверное, добрая и хорошая, раз подарила мне тебя. Только батя говорит, болеет она очень.
Так за игрой и разговорами, пригревшись на солнышке, Марьяна задремала, прижав к себе куклу и думая о Яночке. Во сне она увидела стоящую в отдалении паненку, та стояла, смотрела на Марьяну и улыбалась, протягивая к ней руки. Марьяна поняла, что Яночка зовет поиграть, и направилась к ней. Приблизившись, она увидела большого, с кулак Василя, черного паука, сидящего на груди у паненки. Когда паук шевелился, перебирал лапами, Яночка болезненно морщилась, из-под паучьих лап сочилась кровь. Марьяна догадалась, что паук это и есть та страшная болезнь, из-за которой умирает паненка Разумовская. Девочка разозлилась, схватила паука, почему-то левой рукой, и оторвала его от Яночки. На ощупь паук оказался бархатистым, мокрым и очень холодным. Он противно шевелился в руке, шипел и уменьшался. Марьяна сжимала его все крепче и крепче, она почему-то знала, что он должен стать совсем маленьким и исчезнуть. Но, став размером с крупную сливу, паук перестал уменьшаться. Он быстрее завозился в сжатой руке и вдруг укусил девочку. От боли Марьяна вскрикнула и разжала пальцы. Паук остался сидеть на ладони. Девочка несколько раз взмахнула рукой, пытаясь стряхнуть нечисть, но паук вцепился лапами в палец, даже не сделав попытки убежать, а потом медленно пополз вверх по руке.
Тут Кузьминична не выдержала, испуганно ахнула и прижала ладонь ко рту, с ужасом глядя на Марьяну.
- Мне стало очень страшно, - сказала девочка. – Я закричала и побежала. А больше я ничего не помню. Потом я проснулась, а я уже тут лежу.
- А что ты закричала? – спросила Кузьминична.
- Не помню.
- Матулечка, помоги, - сказал Василь.
- Так она кричала? – переспросила старуха.
- Да, - ответил Василь.
- Понятно, - протянула Кузьминична.
- Я устала, - сказала девочка. – Можно я пойду посплю?
- Иди, милая, ложись, отдыхай, - засуетилась Кузьминична. – Только вот отварчику хлебни.
Она вынула из печи вечером поставленный чугунок с травами, нацедила полкружки отвара. Девочка отпила глоток и поморщилась.
- Противный какой, горький.
- Пей, не капризуй!- сердито сказала старуха. – Хочешь выздороветь – пей.
Давясь и морщась, Марьяна выпила ведьмин отвар, потом встала, пошатываясь, добралась до кровати. Натянув на себя одеяло и свернувшись калачиком, она мгновенно уснула. Василь сидел на лавке, потрясенный рассказом девочки. Тягостное молчание нарушила Кузьминична:
- Еще раз говорю тебе, Василь, бери дочку, уезжай подальше, пока не накликала на себя девка лютую беду.
- Что же случилось с ней?
- Я вот что думаю. Она когда играла, то очень об Яночке думала. С думой этой и уснула, а в руках у нее кукла была, раньше паненке принадлежавшая. Через куклу она Яночку увидела и болезнь ее разглядела. Ты понимаешь, Василь, Марьяна же ведь с паненки Разумовской не просто паука сняла, это она болезнь от нее оторвала. Да силенок, точнее знаний не хватило. Тут же обереги на себя повесить надо было, заговор прочесть, чтобы болезнь извести, да самой не пропасть. А она ничего не ведая, просто в кулаке сжимала! То, что паук по ней побежал – это болезнь на нее перекидывалась! Паненку-то спасла, а сама померла бы!
Василь потрясенно молчал.
- Так на расстоянии через вещь только очень сильные ведьмы могут лечить, - продолжала Кузьминична. – Я таких не встречала. Опять же, не каждую немочь так взять можно. Чахотка - болезнь непростая, ой непростая. Это тебе не бородавку свести. Я за свою жизнь только один раз слышала про такую чародейку, бабушка рассказывала про женщину из Юровичей, которая могла от чахотки избавить. Да и та умерла, когда бабушка еще девчонкой малой была. Думаю, что Анна такой силой не обладала.
- Почему?
- Кабы обладала, так не померла бы. Либо Олеську издаля загубила, с заломом не колготилась, либо, когда силы после колодца потеряла, забрала бы у кого-нибудь.
- Да что ты такое говоришь? – возмутился Василь.
- Не голоси, - поморщилась старуха. – Говорю, что знаю. Только не было у твоей Анны такой силы. А у Марьяны есть. И даже боюсь думать, какая большая сила у нее, если она смогла мать с того света вызвать, чтоб та ей помогла, да не умерла сама после этого и разумом не подвинулась. А годков-то ей нет ничего. Что же будет когда подрастет?
Василь вздохнул.
- Уезжай, Василь, - тихо, но твердо сказала Кузьминична. - Чем дальше отсюда, тем слабее будет Марьяна, тем меньше натворить сможет. Уезжай, пока не случилось большой беды.