«Почему?» - Спросил я неизвестно у кого. В этом «почему» была вся моя жалость к себе, вся моя жалоба на то, что жизнь заканчивается так безвкусно и глупо. Если бы все было по-другому, то и мой конец был бы другим. Более достойным, более, может быть, интересным. Но, как ни странно, мое слово, сказанное в пустоту, не растворилось в безвестности. Боль, держащая в оковах все мое тело, помешала мне вздрогнуть, когда я услышал ее голос.

Она ответила мне:

«Не стони, все не так уж плохо. И прекрати жалеть себя. Тебе ужасно? Не расстраивайся, в мире есть люди, которым еще хуже. Ты так и собираешься отойти, в муках, переполненный ненужной жалости к самому себе? А ты знаешь, как я называю людей, которые жалеют себя? Я называю их жалкими».

Это были ее первые слова. Я сразу узнал ее голос, несмотря на то, что несколько лет его не слышал. Это была Элиза, она снова пришла ко мне. Она стояла около моей кровати и глядела на меня чистыми, ясными глазами, которые я помнил всю жизнь. Когда-то мы учились вместе, и я любил ее. Думаю, она этого не знала. Но она меня, видимо, тоже любила, раз решила посетить меня, не встающего со своего одра, за несколько часов до смерти. Но как она могла узнать обо мне?

Я смог выдавить из себя два слова: «мне плохо». В этот момент в ее ясных глазах мелькнул огонек неприязни. Она резко ударила меня по щеке – я удивился и на секунду забыл о своей боли, и мои мысли перенеслись к попыткам понять ее поведение. Но нужды в этом не было: она все объяснила сама. Ее мягкий голос звучал сейчас четко и отрывисто и отдавался эхом в моем сознании.

Она говорила: «Если ты умираешь, и это неизбежно, возможности изменить что-либо уже нет, то попытайся хотя бы умереть качественно. Твои страдания никому не нужны, и тебе в особенности. Сам подумай: разве тебе хорошо от того, что ты лежишь и чуть не плачешь, от своего ужасного самочувствия? Думаешь, мне от этого хорошо? Очнись! Умри красиво!»

Мне показалось, что она несет какую-то чушь. О чем она говорила? Умереть красиво? Да как можно умереть красиво в моем состоянии, когда мое тело уродливо, когда мое прошлое уродливо, когда в этом мире нет никого, кто скажет через пару лет «да, славный был парень»? Она, видимо, прочла мои мысли и осознала, что я не могу понять ее слова, и немного смягчилась, наверное, чтобы до меня лучше дошло.

«Улыбнись, сегодня твой праздник. Закрой глаза».

Я закрыл глаза и через секунду и правда оказался на каком-то торжестве. Я огляделся и узнал: это было мое совершеннолетие. Шумная компания, счастливые за вступающего во взрослую жизнь сына родители, огромных размеров воздушные шарики, веселые лица, подарки и многообещающие пожелания.

«Посмотри вокруг, сегодня праздник», - говорила она.

Я видел торжественное окружение и наслаждался им, однако принял все вокруг за галлюцинацию. Вдруг на секунду в моей голове мелькнула крохотная надежда, что моя подступающая смерть – сон, а праздник – реальность, и я с дрожью в голосе спросил Элизу:

«Сегодня мне восемнадцать лет?» Она, сказала, смеясь:

«Ты совсем отключил свои мозги этими мыслями о себе бедном-несчастном. Помнишь этот день? – Да, я помнил этот день… тогда я был уверен, что у меня будет счастливое будущее. - Восемнадцать исполняется один раз в жизни. Нет, сегодня не тот день, это лишь твои воспоминания. Но сейчас у тебя не менее серьезный праздник. День смерти. Человек умирает один раз в жизни, и это гораздо важнее, чем когда наступает очередной день рождения, пусть и знаменующий переход во взрослую жизнь. Видишь эти веселые лица вокруг? Они не знают, какой у тебя праздник. А ты веселись! Пляши, не стесняйся!»

Я снова очутился в темной комнате и сморщил губы в мучительной гримасе. Она еще раз ударила меня по лицу и сказала:

«Не думай о боли, в этом нет смысла. Боль – защитный механизм организма, необходимый человеку, чтобы предупредить его об опасности в какой-либо из частей его тела. Чтобы человек среагировал и устранил опасность. Сходил к доктору или просто убрал руку от раскаленной железки. Но если ты и так знаешь, что умрешь через пару часов, и никакой другой опасности не может быть, то какой смысл в боли? Забудь о ней!»

Я понимал ее очень плохо, но мне вдруг показалось, что с ее словами боль стала чуть утихать; я списал снижение интенсивности боли на благотворное присутствие Элизы, на то, что я просто лучше себя чувствую, когда она находится рядом. Я попытался улыбнуться. Это понравилось ей:

«Уже лучше. Теперь дай мне свою руку».

Я хотел было противиться, из-за того, что рука была изуродована болезнью, но она решительно взяла мою ладонь и продолжала:

«Ты не понял, что значит умереть красиво? Ты не знаешь, как в твоей ситуации благородно умереть? Думаю, еще не поздно тебя этому научить. Закрой глаза. – Я снова послушно закрыл глаза, а когда открыл, заметил, что крыша моего дома исчезла, и вместо потолка у нас над головой было чистое ночное небо. – Видишь эти звезды? Когда мы были молоды, помнишь, как ты хотел лечь вместе со мной на теплую летнюю траву и смотреть в звездное небо, может быть, найти нашу с тобой звезду? Ты так и не сделал этого: ты слишком меня боялся. Любил и боялся. Хотел ко мне всей душой, и в то же время бежал от меня в страхе, как только видел. Мы даже не могли поговорить нормально – ты весь коченел, когда я заговаривала с тобой. Ничего из этого не вернешь, не вернешь те счастливые моменты, которые мы с тобой могли пережить вместе. Но я даю тебе последний шанс: поговори со мной о звездах. Полюбуйся со мной на их красоту и давай найдем среди них ту, на которую мы хотели бы отправиться. На которую мы отправимся уже совсем скоро. Вспомни: когда нам было тринадцать, ты даже придумал речь, которую хотел бы сказать мне под звездным небом. Неужели ты забыл? Молчишь? Давай я начну за тебя.

… Помнишь, эта звезда, да, та звезда, что самая яркая,
Она как будто смотрит на нас,
Хочет на нас упасть, нет, не на нас…
Рядом с нами…
Будто к ногам…
Совсем, совсем рядом…»

Я удивился, как она могла воспроизводить с точностью до буквы то, что я бережно хранил в глубине своей памяти уже много лет. Возможно, по молодости, я мог кому-то рассказывать, что хотел бы лежать с ней на траве и смотреть на звезды, но этому разговору о звездах, который я придумал, этой воображаемой речи я никогда не позволял выходить за рамки моего сознания. Она оставалась со мной всегда, с того момента, как я сочинил ее. Одно время я думал, что стоит мне сказать это, и Элиза будет моей.

«Но это не так, она обманчива,
Она так смотрит на всех,
И миллионы людей хотят, чтобы она упала к их ногам.

Я любил смотреть на нее в детстве, но понял, что она не может принадлежать мне
Ведь таких, как я…
Ты ведь понимаешь.

И звезд миллионы.
Я давно хотел выбрать себе одну.
Давай выберем вместе
Две маленькие звезды
Они будут наши, и об этом будем знать только мы.

Ведь, наверное, это так здорово иметь свою звезду…
Звезда это символ.
Символ счастья для меня…
Символ мечты…
И мне будет радостно, что наши мечты находятся близко.

И пусть они никогда не упадут к нашим ногам,
Ведь это совсем не необходимо для того, чтобы они были нашими.
Они будут в небе
Висеть, светить и напоминать нам о том, что они есть,
И они рядом… друг с другом.

Видишь вон то маленькое созвездие?
Звезды, такие далекие, кажется, что они пропадают, если в них вглядываться долго
Вон там»

Тут она, по задумке, должна была разглядывать небо и найти это созвездие. В конце она должна была ответить «Да, вижу». Но она молчала, и эта заминка вернула меня к моим страданиям, и я произнес что-то типа «ах, как же мне плохо, ты даже наверно не представляешь». Ее ответ был таков:

«Зачем ты говоришь о боли в такой прекрасный момент. Зачем ты говоришь о том, что тебе плохо. Зачем осквернять недостойными словами такую очаровательную погоду и затмевать унизительными жалобами такое чудное небо? Посмотри вверх: ты говоришь мне то, что мечтал сказать с ранней юности. Какая красота вокруг!.. Да, я нашла это созвездие. Продолжай».

Я не хотел продолжать, но мои губы слушались скорее ее, чем меня. Они лепетали:

«Они тебе нравятся?
А какая из них больше?
Да?
А мне как раз вот эта, которая слева от нее»

Я делал паузы, она кивала головой там, где должны были быть ее ответы.

«Тебе не холодно?
А ты знаешь, как холодно звездам?
Они и греют для того, чтобы было веселей
И теплей
Друг другу.

Теперь у нас есть наши любимые звезды.
Ты знаешь, что раньше верили, будто с рождением каждого человека на небе зажигается новая звезда?
А вдруг это и есть именно наши звезды, которые загорелись в дни наших появлений на свет?
Ведь мы не просто так их выбрали
А было что-то, что подсказало их нам»

Я беспомощно шевелил губами.

«А может, и просто случайно
Хотя в жизни очень много чего случается случайно.
Один шанс из миллиона это очень большая доля вероятности,
Значит, можно быть почти уверенными, что именно они – наши».

В те времена, когда мне показалось необходимым придумать этот разговор о звездах, я был уверен, что выражение «один шанс из миллиона это очень большая доля вероятности» звучит крайне оригинально.

«И до конца наших жизней они будут светить
и напоминать нам о себе
И друг о друге,
И о том дне, когда мы их нашли».

Я закончил свою речь и почувствовал странное радостное волнение: я желал сказать ей эти слова на протяжении многих лет, и вот, в этот момент, она их только что услышала от меня. Разве нельзя считать это достойным итогом жизни? Более того, она сама знала их почти наизусть. Откуда? Что произойдет дальше? – мешалось у меня в голове.

«Разве звезды – это не красиво? - спросила она меня наконец.

Я согласился, что звезды были чрезвычайно красивы, особенно в этот вечер.

«Посмотри вокруг – разве Земля не красива?» – Продолжала она. Я приподнял голову, огляделся, вокруг не было стен, а мы лежали на мягкой траве в каком-то загородном парке, сбоку скученно произрастал густой кустарник, чуть дальше высились стройные деревья. Никаких людских построек, никаких людей – только природа. Все было чрезвычайно красиво. Я ощущал всеми фибрами души, что вокруг все так прекрасно, как не бывает почти никогда, и осознавал, что не сама природа создает это очарование, а мой взгляд, который воспринимает все вокруг с любопытством, с любованием, с любовью.

Вокруг стояла мрачная темнота; единственным, что освещало нас, были звезды, луна же отказывалась дарить нам свой свет, спрятавшись где-то за кронами деревьев.

Я почувствовал непреодолимое желание взять Элизу за руки, обнять ее. Я оглядел свое тело, и – о чудо! – не обнаружил на нем никаких следов уродующей болезни. Также я обнаружил, что уже не лежал на траве, а твердо стоял на ногах и медленно продвигался все ближе к Элизе, чтобы нежно обхватить ее тонкий стан, прижать ее к себе. Когда я обнял ее, она не шевелилась, и мы стояли, подняв головы, она спиной ко мне и я, приобняв ее сзади. Мы продолжали любоваться звездами, среди которых, быть может, найдется наш дом. Не знаю, сколько мы провели времени не двигаясь, могу лишь сказать, что в этот момент я испытывал ощущение неподдельного счастья, которое, кажется, до того момента меня не посещало ни разу в жизни. Я помнил, что я болен и что должен умереть через пару часов. Или через пару минут, я уже потерял счет времени. Я попытался обратить свое внимание на организм, который так недавно весь ныл, страдал, стонал и болел. Но не ощутил и ничтожной вспышки боли. Сначала удивился и пытался понять, куда унеслись мои страдания. Потом спохватился, осознав, что если концентрироваться на боли, то она вернется. Я опять забыл обо всем и перенесся мыслями туда, где я был, к Элизе, которая прильнула ко мне спиной и продолжала стоять, непрерывно смотря на звезды. Я не знаю, о чем она думала. Я думал только о ней. Я желал, чтобы этот момент длился вечно.

Мы стояли, совсем рядом, чувствуя тепло друг друга, биение сердца и дыхание, как вдруг она начала поворачиваться ко мне лицом. Я опустил свои руки и доверился ее намерениям, ибо за этот вечер единственное, к чему привели ее слова и выходки – мое стойкое ощущение счастья.

Сначала она положила руки мне на плечи, посмотрела мне прямо в глаза и прошептала: «Пора».

Я, весь погруженный в созерцание ее прекрасных и любимых всей душой черт, не понял, что она имела в виду. Она медленно подняла руки с моих плеч и поднесла к моим глазам, прикрыв их. Произнесла: «Не волнуйся. Закрой глаза. Я с тобой».

Я закрыл глаза. Я умер.