Тупик
или записки сумасшедшей

Часть первая: прогноз

Глава 1

Я помню, как мы впервые встретились. Это был солнечный, по-настоящему тёплый весенний день. Бескрайнее, тёмно-лазуревое небо раскинулось над встрепенувшейся, гомонящей десятками радостных пичужек, землёй.
Я шла по узенькой просёлочной дорожке, петляющей вдоль реки до самой деревни. На мне – лёгкое воздушное платье с игривыми рукавами-фонариками, на ногах – плоские мокасины – самая удобная обувь для прогулок.
Ты приметил меня сразу, ещё издалека, удобно устроившись на куртке, у подножия высокой разлапистой сосны, пропускавшей сквозь свои ветви солнечный свет, совсем как мелкое решето – песок.
Привалившись спиной к стволу, ты задумчиво курил сигару, разглядывая меня как некий редкий, очень ценный экземпляр ископаемого. Ты нашёл. Наконец-то нашёл. Именно такой я и должна была быть. Хрупкая грация провинциальной девочки, чистое открытое лицо самой невинности, улыбка ангела с толикой каверзы в последний момент.
Я не видела тебя, я брела по тропинке, изредка останавливаясь, чтобы поглядеть на менявшийся пейзаж. Поднимаясь по взгорку, я всё больше и больше восхищалась открывавшимся видом и была крайне озадачена, услышав тёплое, но немного насмешливое:
– У тебя прекрасное лицо.
От неожиданности я сперва растерялась, но когда разглядела тебя, уютно примостившегося на джинсовой куртке под деревом, сразу немного успокоилась. Ты умел успокаивать одним своим присутствием. Ты умел внушить доверие даже совершенно незнакомому человеку.
– Здравствуйте, – смущённо произнесла я, пытаясь сгладить неловкость нашего случайного знакомства, повернув его в привычное русло.
Ты улыбнулся и поднялся на ноги. Восхитительные пепельные волосы и тёмно-серые проницательные глаза, когда ты подошёл поближе – запах дорогого мужского одеколона и сигарет light. О существовании таких я узнала гораздо позже, тогда же этот запах показался мне просто очень приятным, не похожим на запах прокуренных и пропитых односельчан.
Я сразу поняла, что ты неместный. Этакая занятная городская штучка, возможно даже столичная. Подтянутый, сухощавый принц (не знаю, но я правда тогда подумала об этом), ищущий свою принцессу, свою музу.
– Я очень долго тебя искал… – ты осторожно отводишь от моей щеки выбившийся локон, большим грубоватым пальцем гладишь нежную кожу.
Я не сопротивляюсь, только неотрывно смотрю в твои глубокие тёплые глаза.
– … и, кажется, нашёл.
Я смущённо улыбаюсь, ёжусь от внезапного порыва ветерка.
– Ты замёрзла, – поднимаешь с земли свою куртку, отряхиваешь её и накидываешь на мои плечи. – Я хочу слышать твой голос.
– Он ничем не отличается от других голосов, – тихо, приглушённо говорю я, купаясь в магии твоих властных, но очень притягательных глаз.
Ты улыбаешься, обнажая белозубую голливудскую улыбку.
– О, нет, – несогласно качаешь головой. – Ты сильно ошибаешься.
От ветра мои короткие, волнистые волосы разметались по лицу, я откидываю их назад, чтобы видеть твои глаза.
– Тебе нужно согреться, ты вся в мурашках, – ты обнимаешь меня за талию и властно ведёшь в сторону полей.
Мы останавливаемся у элегантной серебристо-синей машины. Отключая сигнализацию, ты открываешь дверцу, помогаешь мне забраться на переднее сиденье, потом захлопываешь её и, обойдя машину, садишься рядом.
– У меня есть еда и горячий чай, – ты роешься в сумке на заднем сидении, достаёшь термос и прозрачный контейнер с гамбургерами.
Пока ты достаёшь всё это, я успеваю оценить всё великолепие твоего железного скакуна. Первый сорт! Ты, наверно, очень богат, раз заводишь такие дорогие игрушки. Нет, это не та вульгарная показуха, которой кичатся нувориши, но изысканный шик простых вещей, полных внутреннего достоинства и ауры твоего самоуверенного превосходства.
– Держи, – протягиваешь мне один гамбургер и наливаешь в одноразовый стаканчик горячий чай.
– Спасибо.
Мы молча уплетаем, с аппетитом пережёвывая гамбургеры и запивая их душистым чаем.
– Кто ты? – спрашиваю я, когда всё уже съедено. Мои руки с неловкостью сжимают подол лёгкого льняного платья.
Ты приподнимаешь брови, глядишь на меня как-то странно, даже немного иронично.
– Вершитель чужих судеб, – вполне серьёзно отвечаешь ты после недолгого раздумья.
– Наверно, это очень утомляет, – предполагаю я, смотрясь в боковое зеркальце.
Выгляжу не так уж прекрасно, как бы мне этого хотелось, но вполне мило.
Ты грустновато усмехаешься, отводя от меня взгляд.
– Да. Иногда ты даже не можешь себе представить, как сильно.
– Но тебе это нравится, – скорее утвердительно, чем вопросительно говорю я, трогая рукой кожаную обшивку кресла.
– О, да, очень. Это вся моя жизнь.
Мы молчим. Я хочу что-нибудь сказать, но не могу, и невысказанные слова повисают в воздухе неловкостью и странным ожиданием. Пауза явно затягивается.
Ещё десять секунд. Если ты ничего не скажешь, я попрощаюсь и выйду. Я начинаю мысленно отсчитывать время.
Десять, девять, восемь…
Ты проводишь рукой по рулю, слегка поглаживая его.
… семь, шесть…
Достав из кармана брюк упаковку сигарет, ты вынимаешь одну.
… пять, четыре, три, два…
– Скоро начнёт темнеть, нам лучше поторопиться.
Я отвечаю не сразу, стараясь разобраться с метающимися мыслями у себя в голове.
Я не успела досчитать до десяти, как ты заговорил первым. Значит, я не должна уходить. Но твои слова красноречиво говорят об обратном. Ладно, это не детская игра в загадывания.
Я снимаю с плеч куртку и протягиваю тебе.
– Спасибо. За… вкусный ленч и… до свидания, наверно. Было очень приятно познакомиться.
Пальцы уже сами нащупали ручку, но твоя рука опередила их и отвела назад, к подолу платья.
Перегнувшись через моё сиденье, ты почти нереально близок, и приятный терпковатый запах твоего одеколона странно мешает и без того запутанные мысли.
– Нет, ты не должна уходить.
Я послушно оседаю в кресле, заранее беспрекословно веря всему, что ты скажешь.
– После того, как я тебя нашёл, это невозможно.
– Хорошо, – я киваю, радуясь твоим словам как благословению свыше. – Куда мы поедем?
– Ко мне. Там очень уютно и мило. Тебе понравится.
– Да, наверно, – соглашаюсь я.
– Ты ведь хочешь, чтобы мы поехали ко мне? – ты куришь, приоткрыв окно со своей стороны, чтобы скинуть пепел с сигары.
– Да, очень.
– А твои родные? Они не будут волноваться?
– Нет, что ты.
Ты с интересом разглядываешь мой профиль.
– Почему же?
– У меня их просто нет. Я осталась круглой сиротой, когда мне исполнилось два года.
Ты молчишь, старательно раскуривая сигару.

Пока мы добирались до твоего дома, уже совсем стемнело, я заснула, прислонившись щекой к кожаной спинке сиденья.
– Мы приехали, – ты почти нежно трогаешь мою щёку, лоб, подбородок.
Я это чувствую, но намеренно не открываю глаз.
Тогда ты вынимаешь ключ зажигания, аккуратно достаёшь меня из машины и несёшь. Куда, не знаю. По тому, как стучат каблуки твоих туфель, могу предположить, что это асфальт, скорее всего, какая-то улица.
Крепко придерживая меня одной рукой и коленом, другой ты, очевидно, пытаешься открыть дверь. Да, так оно и есть. За гулким звуком захлопывающейся двери обе руки обхватывают меня, прижимая мой бок к тёплому поджарому телу.
Мы поднимаемся по лестнице. Вернее, ты, со мной на руках.
Проходим куда-то. По тому, как ты разворачиваешься, это, скорее всего, дверной проход в комнату. Не включая света, ты осторожно кладёшь меня на что-то мягкое и прикрываешь чем-то вроде пледа.
Потом подымаешься, и я открываю глаза.
– Постой! – я отчаянно хватаюсь за темноту, пытаясь нащупать твоё присутствие.
В другом углу зажигается тускловатый свет, приглушённый плетёным бра с тяжёлыми кисточками.
Ты, засунув руки в карманы светлых брюк, стоишь посреди комнаты, пристально глядя на меня.
– Прости, не хотел тебя будить.
– Нет-нет, ты ни в чём не виноват, я сама проснулась.
– Что ж, тогда, если хочешь принять душ или переодеться, всё необходимое в ванной рядом и в этом шкафу.
Я удовлетворённо потягиваюсь, улыбаюсь.
– Приятных снов, моя принцесса, – с этими словами ты уходишь, слегка потрепав мои непослушные короткие волосы.
Как только дверь захлопывается с лёгким щелчком, я откидываюсь на подушки дивана и разочарованно оглядываюсь по сторонам.
Всё должно было быть совсем не так. Я сама точно не знала как. Но, может быть, мне хотелось, чтобы ты остался? Чтобы мы занялись сексом, не зная даже имён друг друга. Может, да, а может, если бы ты не ушёл, я испытала бы ещё большее разочарование.

Глава 2

Кино было для него всем. Он жил благодаря кино, для кино, с помощью кино и во имя кино.
Так уж случилось. С самого начала. Его отец и мать познакомились на съёмочной площадке. Она – начинающий, но подающий большие надежды оператор, он – известный зубастый режиссёр, к которому страсть как хотят попасть даже самые знаменитые актёры, но все его боятся. Ужасно, до нервных истерических припадков. Ещё бы, ведь он умеет так унизить, так распластать, так распять человека, что, потеряв в себя всякую веру, тот мог просто прыгнуть из окна или – если психика была немного покрепче и поустойчивее – навсегда забыть о звёздной карьере актёра. Навсегда.
Но если повезёт, если звёзды лягут надлежащим образом, у этого режиссёра любой провинциальный неизвестный актёришка, приехавший в столицу кинематографа, чтобы бесполезно ошиваться у дверей крупных кинокомпаний в поисках хоть какой-нибудь, маломальской, самой ничтожной роли, просыпался на следующее утро настоящей суперстар. И вмиг, как по мановению волшебной палочки, раскрывались двери всех самых именитых кинокомпаний, вчерашнего неудачника буквально раздирали на части долгожданными контрактами, с немыслимыми гонорарами, один выше другого. Так начиналась сказка. Если повезёт. Если только лягут звёзды.
Корт родился прямо на съёмочной площадке. За пять минут до того, как начали отходить воды, его мать ещё вовсю снимала одну из сцен будущего блокбастера, а отец выстраивал актёров, покрикивая на них и точнее объясняя желаемый эффект, который ему требовался от их игры.
Почти вся киноиндустрия поставлена на рынок, на непрерывный поток. Нельзя останавливаться ни на секунду, ни на миг, иначе тебе грозит провал, простой, а затем забвение. Отец Корта прекрасно знал это и потому принял решение воспитывать сына прямо на съёмочной площадке. Он не хотел отдавать его в руки чужим людям, не хотел, чтобы из него лепили что-то инородное, и боялся, как бы однажды мальчик навсегда ни ушёл из его жизни, помахав ему на прощание ручкой. Он очень любил своего сына и подсознательно жаждал сделать из него свою копию, клонированный запасной вариант в случае чего-нибудь непредвиденного.
Мальчишка рос среди звёзд, в атмосфере творящегося чуда, творческого хаоса и адской спешки. Он не знал, что всё может быть совсем по-другому. Он не дружил с другими детьми, вместо них у него были взрослые приятели: актёры, осветители, режиссёры-постановщики, их ассистенты, гримёры... Вместо деревьев он лазил по высоченным стремянкам, по которым взбирались художники по интерьеру, вместо игрушек – играл в предметы обстановки для фильма, книги же ему заменяли толстые пачки сценариев.
С того момента, как Корт помнил себя, то есть с четырёх-пяти лет, он мыслил кадром, жил чередой кадров, мечтал их выстроенной вереницей, превращающейся в шедевр.
В семь лет он был твёрдо убеждён в том, с чем свяжет свою дальнейшую жизнь. Конечно же, с кино. Он будет стремиться стать таким же, как его отец: великим, могущественным гением, вершителем чужих судеб.
В восемь лет Корт сыграл небольшую эпизодическую роль в очередном фильме отца, и отблески славы перепали с отца на его честь. Он впервые узнал обратную сторону кинематографа: широкую ковровую дорожку, респектабельных мужчин с холёными, уверенными лицами подручку с красивыми женщинами в изысканных платьях, яростные вспышки камер, атмосферу силы, пьянящей власти и денег.
В шестнадцать, экстерном закончив колледж, Корт поступил на сценаристский факультет и закончил его с отличием всего за три года вместо обязательных пяти.
Он приехал к отцу на съёмки, не заходя домой, как был, в дорожном костюме, с отличным дипломом и чемоданом в руке.
– Вот, – Корт протянул отцу папку.
– Что это? – спросил тот, перелистывая её.
– Почитай.
На следующее утро, в семь часов, телефон в квартире Корта надрывался бешеными воплями.
– Алло, – коротко бросил Корт, подняв трубку.
– Корт, это твой сценарий? – кричал отец, прорываясь сквозь лёгкую пелену помех.
– Да, ты его прочитал?
– Это, это просто гениально! – восклицал отец, и Корт мысленно представлял себе, как он сейчас истерически размахивает одной рукой, другой крепко прижимая трубку к уху.
– Правда, тебе понравилось?
– Ещё бы, Корт! Собирайся и скорее ко мне, надо кое-что подправить, и я завтра же приступаю к съёмкам нового киногиганта!
Так продолжалось несколько лет. Корт без продыху стучал по пишущей машинке, так что эта клацающая дробь преследовала его даже ночью, в абсолютной тишине, отец снимал по его сценариям умопомрачительные картины, и все были довольны. До поры до времени.
Но Корт всё чаще и чаще замечал, что приветствуя их вместе на закрытых вечеринках и приёмах, корифеи киноиндустрии, неизменно отдавая дань его таланту, пожимая ему руку и в сотый раз произнося приевшееся «так держать», восхваляли всё-таки не его, а его отца. Свет всех софитов неизменно доставался «великому режиссёру», а не «малоизвестному сценаристу».
Однажды они сняли по-настоящему гениальный фильм, о котором все только и говорили, все СМИ гудели как улей в предвкушении оскароносного дождя на эту картину. Многие говорили об огромной роли сценария, без которого фильм не стал бы ничем особо примечательным. Корт отчаянно верил в свой звёздный час, он уже предельно чётко видел себя на сцене, получающим статуэтку Оскара «За лучший сценарий года». Он не знал толком, зачем ему всё это надо и что он будет делать со своей новоиспечённой славой дальше. Но она была нужна ему. Нужна сейчас как никогда. Чтобы весь мир узнал о его неповторимости и таланте, чтобы отец наконец-то заметил его как нечто отдельное, не менее значимое, чем он сам.

В тот вечер Корт просто сиял от счастья в своём потрясающем костюме тёмно-серого, слегка переливающегося оттенка, под цвет глаз. Он с удовольствием поднимался бы и спускался по лестнице ещё раз сто, не меньше, не уставая слушать лёгкое, едва уловимое похрустывание шикарной ткани на сгибах, но отец и мать позвали его, и он поспешно последовал за ними, в фисташкового цвета лимузин.

Сидя в первом ряду, среди самых прославленных актёров, режиссёров и сценаристов великой державы, он, не стеснялся, а держался со всеми наравне, уверенный в том, что через какие-нибудь несколько часов он не только по сути, но и чисто формально станет «членом их клуба».
Когда началась церемония, он почувствовал всепоглощающее волнение, с которым едва-едва мог справиться. От случайного движения соседа, задевающего его локоть, от смеха чересчур навязчивой болтливой блондинки, пришедшей на церемонию со знаменитым актёром-мультимиллионером, он с огромным трудом сдерживался, чтобы не взвиться и не накричать на кого-нибудь – так сильно было его беспокойство, почти граничащее с безумием.
Тирады бесполезных слов, льющихся в микрофон из уст никому не нужных ведущих, он пропускал в рассеянности, слегка покусывая мизинец правой руки. Но когда объявляли победителя в очередной номинации, он с болезненным вниманием впивался в его лицо, стараясь приметить каждую чёрточку, уловить каждый нюанс ликования счастливчика.
После небольшого перерыва должны были награждать актёров во множестве номинаций, а также сценаристов и режиссёров.
Корт вышел проветриться. На выходе он захватил парочку бутылок с минеральной водой и, отойдя подальше от группы знаменитостей, со всех сторон окружённой толпой журналистов, микрофонами и вспыхивающими камерами, наклонился и вылил себе на голову воду из одной, потом встряхнул волосы, вытер лицо платком. Почти нервическая дрожь пронзала его худощавое гибкое тело. Попив из второй бутылки, он трясущимися руками завертел крышку и пошёл назад, мимо галдящих журналистов, берущих интервью у звёзд. Его, естественно, никто и не заметил.
На второй части церемонии он как будто бы немного успокоился, постоянно повторяя про себя глупое «всё хорошо, всё хорошо, всё хорошо». Но когда вертлявая блондинка слева ненароком царапнула его руку своими длинными, идеально наращенными коготками, он обернулся к ней, посмотрел насквозь, чем немало напугал бедняжку, и вдруг с маниакальным смешком выдал:
– Всё будет хорошо!
Блондинка не обратила на его слова ровным счётом никакого внимания, но только очень испугалась взгляду и долго и усердно извинялась за причинённое неудобство.
– А сейчас пришёл черёд назвать победителя в номинации «Лучший сценарий года».
Корт резко выпрямился.
Набриолиненный ведущий на сцене, рядом с загорелой коллегой, улыбающейся ему с нарочитым энтузиазмом поддержки, чётко, с расстановкой произносил имена номинантов.
– Корт Макклей.
Корт вжался в сидение, его сердце глухо и очень громко бухало в груди, так что ему казалось, будто бы это слышит не только он, но и все вокруг, и ему вдруг стало жутко стыдно за свою мальчишескую впечатлительность и неспособность контролировать собственные эмоции.
Показывали короткий отрывок из их с отцом фильма, не самый лучший, по мнению Корта, но отец настоял именно на нём, не желая слушать сына.
Назвали имя следующего номинанта. Корт, тихонько сжав ладони в кулаки, пытался собраться для своего выхода. Он уже слышал, как в напряжённо глушащей тишине громко и гордо, словно флаг, выстреливает его имя, как зал взрывается аплодисментами и криком, и он выходит на сцену за долгожданным призом. Чтобы не оплошать, надо собраться, а не то его выдаст глупая дрожь в коленках, и не дай ещё бог, он упадёт на глазах у всех со сцены!
– Итак, победителем в номинации «Лучший сценарий года» становится…
Ведущий осторожно распечатал конверт.
Зрение и слух, казалось, обострились до невозможного. Вот он, вот он, этот радостный момент! Такой, какой есть. Его нужно запомнить как можно лучше, чтобы потом, спустя годы, со спокойствием и расстановкой смаковать каждый пережитый миг.
– Им становится…
Ну же! Ну же!
– Алистер Джейсон!
Зал взвился восхищёнными аплодисментами и свистом.
Корт сперва даже не понял, в чём дело, только почему-то сама собой предательски запульсировала жилка на шее, и ему нестерпимо захотелось развязать галстук и ослабить мертвенную хватку ворота рубашки.
– Алистер Джейсон!
Он плохо помнил, как досидел в этом зале до конца с приятной улыбкой человека, до которого, увы, никому нет дела.
– В номинации «Лучшая режиссура» побеждает Люк Макклей!
Корт видел, как отец с счастливым и гордым лицом триумфатора выходит на сцену. Ведущие пожимают ему руку, вручают статуэтку, он говорит что-то, благодарит его, Корта, жену, талантливых актёров, судьбу, что привела к достойному апофеозу.
После церемонии Корт как можно веселее поздравил отца, похлопав его по плечу, пожелал дальнейших успехов и сказал, что поедет к себе – ему нездоровится.
Наутро, наскоро собравшись, он приехал к отцу и, пожелав доброго утра, коротко изложил цель своего визита:
– Я ухожу, отец. Хочу работать один и стать режиссёром.
Лицо Люка исказила странная судорога.
– Но, Корт, теперь, когда нам наконец-то сопутствует большой успех и…
– Не нам, отец, тебе.
– Но… – Люк сам замолчал и опустил руки.
– Прости, папа. Надеюсь, когда-нибудь ты поймёшь меня.