***

Темная ночь куполом накрыла город. Только где-то вдали ясный месяц нежно ласкал мерцающие звезды. Свет в окнах домов давно погас, опустевшие лавочки покорно хранили следы глупых разговоров, спиртного, драк с поножовщиной. Город спал.

Лишь в одном окне лампа упорно не затухала, одиноко освещая пустырь перед домом. Это окно выходило во двор из маленькой, тесной кухонки. На чистых, опрятных стенах, на белой клеенке на столе, на ромашках в вазочке, на голубых занавесках - на каждой детали небогатого интерьера лежал отпечаток ловких рук заботливой хозяйки. Но внимательный глаз, окинув комнатку, без труда бы заметил, что опрятные стены покрыты легким слоем пыли, что клеенка и занавески утратили свой прежний цвет, что ромашки в вазочке уже с успехом сгодились бы для гербария. А на шатком стуле в углу, сгорбившись, сидела хозяйка квартиры - старая усталая женщина. Руки ее подрагивали, седые волосы были собраны в небрежный пучок, под глазами пролегли глубокие борозды морщин - свидетелей нелегкой жизни. И только глаза оставались живы, только глаза теплились огоньком надежды.

В этот час по пустынной улице брел, спотыкаясь, молодой человек, ее сын. Ноги, не желая подчиняться, разъезжались в разные стороны. В голове стоял туман. Парень уже давно не помнил себя трезвым. Кажется, когда-то он был счастлив, занимался любимым делом, любил жену, заботился о сыне, были друзья. Нет, это было похоже на сон. Друзья... Где они сейчас? Испарились, словно по мановению волшебной палочки. Люди не любят неудачников, подобно кошке, съедающей больного котенка, или здоровым цыплятам, клюющим менее счастливого собрата. В остекленевших глазах юноши блеснула живая искра, но, не успев разгореться, потухла.

Мать, с тоской поглядела на холодные пироги. Она ждала давно. Часы в гостиной пробили два. Два... Два... Ее малышу тоже когда-то было два. Это было так давно, но материнское сердце помнило все, как будто вчера. Тогда его голубые глаза все время улыбались. Он рассказывал смешные истории, замечал то, чего не видели другие. Женщина нервно всхлипнула... В пять сын начал рисовать. Особенно он любил рисовать маму. Друзья восхищались его творениями, говорили, что он талантлив, ему нужно учиться. Мать отвела малыша в художественную школу.

У подъезда на корточках расположилась группа ребят. Они что-то оживленно обсуждали. "Эй, иди сюда!" - позвал один. Парень не слышал, он пытался вспомнить что-то очень важное. Но как не старался разум заполнить размытое черное пятно памяти, он был бессилен. Было неприятное чувство, словно на важном кусочке его жизни поставили огромную чернильную кляксу. Юноша не заметил, как его окружили выросшие из ниоткуда черные фигуры. "Ты что, опух?" - продолжил самый горластый. Вдруг парнишку осенило, он вспомнил. Он был таким же, как они. Его увлекала уличная жизнь, яркая, захватывающая. Тогда мальчишка перестал рисовать, ему стало скучно. "Ты меня не уважаешь?" - все тот же назойливый голос. Вдруг крепкий кулак сбил его с ног. Глаз начал гореть и пульсировать. Что-то липкое захлестнуло лицо.

Женщина беспокойно заходила по квартире. Сердце ныло. "Что же делать?", - навязчивая мысль больно била по голове. Быстрыми шагами она подошла к телефону. Неуверенно набрала номер.
- Да? - из трубки послышался заспанный женский голос.
- Здравствуй, Леночка, это я - голос матери дрожал, пальцы теребили прядь волос.
- Все в порядке? - девушка на другом конце провода заволновалась.
- Пожалуйста, вернись к Леше. Я прошу тебя.
- Нина Васильевна, я не хочу об этом говорить. Я устала. Мы хотим жить спокойно.
Звук брошенной трубки... Телефонные гудки...

Окровавленная рука ползла к звонку. Она нажала раз, затем другой. Никто не отвечал. "Мать, открывай живее!" - крикнул юноша. Он потянул ручку, дверь легко поддалась. В кухне на шатком стуле в углу, сгорбившись, сидела старая усталая женщина. Глаза, недавно теплившиеся огоньком надежды, были неподвижны. Сын замер, он все понял сразу. Пьяные слезы, полные отчаяния, отравленные горечью вины, потекли по щекам. Часы показывали 03:03. Она не дождалась.