Молочная полоса отделяла от края бесконечности. Взгляды были наполнены презрением или жалостью. Нет! Слышите, нет. Мне не нужно Вашего сожаления.
Громовой раскат ворвался справа в мутно-слезливое окно настоящего. Бил по глазам шестью алчущими огнями, шестью зияющими рвами прожекторного звона!

Шаг. Еще шаг, ах. Ах! Ах…

- Диспетчер, СРОЧНО!
- Слушаю вас, машинист?
- Диспетчер, двадцать девятый маршрут, второй главный станционный путь станции «ВДНХ», прошу снять высокое напряжение, извлечение пассажира!
- Два девять! Два девять!!! Где находится пассажир?!
- Диспетчер, пассажир, предположительно, находится под вторым - третьим вагоном.
- Понятно, машинист, следите за киловольтметром, снимаем высокое напряжение…

И началось все в метро. Они спускались на соседних ступеньках эскалатора. Он – студентик, она – секретарша из маленького ИЧП «Имярек». То ли локтем задел, то ли в душу запал, метро, знаете ли, сближает…
А потом была весна, была любовь, были стихи и ржавые песни под гитару и… даже все остальное.
Невысокого роста, синие, волнующие глаза, смех, улыбка, полуулыбка. Да, губы, полные страсти и нежности. Волосы, полные сладкого запаха, голые плечи.
А денег не было ни у кого. Но что такое деньги, когда есть Л?
Знаете, они ходили в Театр Вахтангова, да, в девяносто девятом можно было купить билет на дневной спектакль за десять рублей на такие маленькие откидные стульчики. Но они не сидели на этих стульчиках, они сидели с важным видом в партере, потому что никому было невдомек, что половина партера на дневных спектаклях пустовала.
А еще ходили по Тверскому бульвару от общественного винстон черчилля (WC) до Сережи, окруженного крылатыми Пегасами. И где-то вдали назидательно смотрел на нас, таких маленьких и таких глупых Александр Первый.
Но когда наступила осень, и стало холодно шататься по сретенкам и покровкам, стало холодно чертить ногами треугольник остоженки – пречистенки, они снова нырнули в метро. И голубые экспрессы носили их без конца от «Александровского Сада» до «Молодежки» - эту ветку выбрали за то, что здесь пассажиров не гонят на конечных станциях, поезд каким-то чудом просто едет в другую сторону. И они ездили… мимо белокаменного здания Правительства, мимо домов и дорог, наперегонки с зелеными собаками электричек.
А потом метро сыграло с ними шутку. Договорились, убогие, как-то встретиться на станции «Таганская» кольцевой линии под надписью «Слава героям-партизанам!».
Вечная слава, конечно, само собой. Два часа прождали друг друга, и ведь никому в голову не пришло, что на этой станции четыре таких надписи.
Может тогда что-то и надломилось? Нет, вряд ли. Только не тогда. Я помню, горящие счастьем глаза, когда все-таки разобрались с этой партизанской шарадой. Эти глаза не лгали.
Лгать они стали потом. Опоздания, отмены свиданий, кривая улыбочка, саркастический смешочек.
Просто у него не было того, что дал ей другой. Что он дал? Власть. Власть? Власть денег. Золотых кружочков всепожирающую власть.
Но он ее тоже любил? Да, да, мы все ее любили. Смешно, расставшись из-за такого, в сущности пустяка, как бедность, мы потеряли такое богатство.
И тут можно было бы заканчивать пиесу, но нет, дайте уж довершить начатое.

Роскошная свадьба, лимузин, квартира в элитном пентхаусе. Потом, кредитка вместо подарков ко всем праздникам. Затем, спустя какое-то время – глухая стена отчужденности. Он, дядька с большим банковским счетом – в зале смотрит по плазме хоккей и пьет водку из горла бутылки. Она, ставшая набирать жирок, где надо и где не надо – в своей комнате, запертой на ключ. Горит тусклый торшер. Медиацентр играет джаз. В руках потрепанный Драйзер, кажется, мой подарок. На журнальном столике поднос с наперсточками. И в каждом несколько капель коньяку…

Странное дело. Я учился в Педагогическом Университете. Я избрал свой путь. Увы, все сложилось иначе. Вторая сессия закончилась для меня в армии. А после… После не хватило сил быть простым студентиком.

Зеленый. Стрелка по маршруту. Одной левой, точным выверенным движением перевожу главную рукоятку КВ в положение «Ход-3». Восемь электрических машин, восемь цельносварных, цельнометаллических коробов синхронно повинуются этому манию руки. Черный, шершавый тоннель схлопывает свою пасть. Я словно Иона попал в монстроидального Кита!
Но бутылочный свет дружественных светофоров манит вперед, и вот, свет в конце тоннеля.
Да, плюнув на несложившееся учительство, я подался в машинисты метро. Рыжая Бабуясеневская ветка приютила меня. Здесь я глубоко врос в тягучую жижу. Если хотите, стал классическим представителем Московского андеграунда…
Восемь лет после армии изо дня в день я тащил на своих плечах две тысячи пассажиров. Я гнал свою стальную гусеницу по серебряным перилам подземной дороги, чтобы Вы, мои дорогие, успели. Куда? Да, хоть куда. На работу, на свидание, на похороны…

День был самый обычный - разобычный. Почти вся смены пролетела в рутинном нагоне, в этой безудержной гонке с секундной стрелкой.
Я отправился с «Ботанички», и весь долгий перегон старался урвать хоть десяток секунд у неумолимого чувства Времени.
А между тем…
Шесть белых фар четко высветили низенькую фигурку на моем пути. Нога непроизвольно вцепилась в педаль. Жуткий вой оглушил всех на платформе, люди старались отскочить, их словно сметало этим набатом смерти! Правая рука давно сдернула пневматический кран в седьмое, экстренное положение, но проклятое чувство обреченности (инерция – это явление сохранения скорости…).
Ее не стало. И был ли я слепым орудием судьбы или просто в Небесной Канцелярии проявили случайную оплошность, не мне судить.

В тот день, когда мы познакомились, она сказала: «Я люблю тебя».