Добавлено (22.03.2011, 18:23)
---------------------------------------------

Изгина, выполняю свое обещание

Я видел боль много раз. Видел, как боль губила жизни людей. Встречал тех, у кого из всех богатств и горестей, что может подарить мир человеку, в распоряжении оказывалась все та же боль… Казалось, загляни им под кожу и не увидишь ничего, кроме этого «своеобразного восприятия раздражителей», как предпочитает говорить главврач психиатрического отделения. Боль – это всегда потеря. И неважно, теряете ли вы свои клетки, близкого друга или поводок избалованного питомца, выбежавшего на проезжую часть именно потому, что вы посчитали потерю поводка недостаточной причиной остаться дома или найти ему замену.

И нет степеней боли, как утверждают врачи. Все потому, что боль не умеет болеть. Она единственная, кто никогда не поймет, что значит мучительное переживание. Что действительно различает одну боль от другой, так это отношение к ней. Однажды мне повстречалась девушка, которой было стыдно каждый раз, когда она начинала испытывать что-то схожее с этим чувством. Ей всегда казалось, что ее ощущения ничтожны по сравнению с истинной болью, которую испытывают другие люди. Но она ошибалась: боль у всех одинаковая. Воспринимают ее по-разному именно из-за ценности произошедшей потери.

Что покидало глаза Фанни? Казалось, что всякий раз, когда заглядывал в них, я не находил там очередную частицу чего-то, что в прошлый раз представлялось более цельным. Иногда мне казалось, что отламывались или вовсе крошились кусочки ее веры, иногда злости на меня, на мою болезнь, а иногда… и самой любви. Но единственное, что не гасло изо дня в день, это боль. Зверская, что вырывает теплоту любящего сердца живьем и растаптывает его под тяжестью своих ног.

И вот сейчас я смотрел в ее глаза, пока она пыталась совладать с моей силой. В зеленую гладь вкрапилась черная боль, будто смертельная болезнь. И как бы я ни старался подчиниться Фанни, укротить свое сознание, я отчетливо понимал одну простую вещь: боль никогда не исчезнет из ее глаз, пока я находился в стенах психиатрической больницы. Но покинуть обитель, где я был безопасен для самого себя, я не мог…

Когда мои руки опустились, Фанни вмиг ослабила пальцы, высвободила мои кисти, сделала полуоборот, словно в полете танца, и мягко прислонилась к окну рядом со мной. Однако в своем полете она забыла об осторожности: браслет из металлических бусин на желтой ленте ударился о стекло и издал характерное дребезжание. В испуге Фанни резко повернула ко мне голову. Даже белые спадающие локоны были не в состоянии скрыть страх, что пропитал каждую черту ее овального и идеального, как гладь чистой озерной воды, лица. Она ждала от меня реакции, ждала, что приступ снова повторится. И даже острый подбородок не вздрагивал, томясь в мучительном ожидании. Фанни, как никто другой, понимала, что значит, ждать… Ждать того, что может оказаться навсегда последним.

Однако на этот раз все обошлось. В ответ на звон, что сразу утих где-то за ее спиной, я усмехнулся, и через мгновение Фанни облегченно вздохнула, поерзала о прозрачную занавеску и почти бесшумно рассмеялась. Встряхнув головой, она прикрыла ладонями лицо и уже захохотала в полный голос. Худые плечи, не тронутые загаром, утонули под занавеской, скрывая от меня свою невинную красоту. Я не смог удержаться и рассмеялся вместе с ней.

и еще. я не знаю, кто эта девушка, но на всякий случай, если она работница больницы, то у нее не может быть локонов. им нельзя. хотя, желтое платьице, лет 15.. вряд ли она работница) может, она ангел?)))

в общем да. в чем беда - это в тягучести. такой текст должен быть тягучим. но не сильно.

интересно смотреть на происходящее глазами психа, у которого как раз приступ. никогда не заглядывала с этой стороны. это вроде раздвоения сознания. интересный случай)))

И спросит Бог:
— Никем не ставший,
Зачем ты жил? Что смех твой значит?
— Я утешал рабов уставших, — отвечу я.
И Бог заплачет.
(Игорь Губерман)

– Ты уходишь? – спросил я, когда Фанни отслонилась от окна и, едва заметно прихрамывая на левую ногу, обогнула круглый стол, что стоял где-то посередине комнаты и занимал по своим размерам весьма маленькое пространство. На фоне всей комнаты он смотрелся, как пятно растекшейся краски из-за скатерти темно-синего цвета с золотистыми кувшинками по краям.

Все больничные палаты выдержаны в спокойных бежевых тонах, что не вызывают всплесков агрессии и не провоцируют пациентов на необдуманные поступки и приступы. Именно поэтому скатерть оказывалась первой, что бросалось в глаза, попади кто посторонний в убежище… я уже давно определился, что не являюсь умалишенным, поэтому предпочитаю говорить – убежище человека с психическими отклонениями. И даже развешенные на противоположной от кровати стене черно-белые фотографии от пола до самого потолка не сразу вырисовывались, как эта яркая скатерть цвета морской глубины.

– Да, мне пора, – опустила она голову и потрепала атласную белую ленточку, что опоясывала завышенную талию. Ей не требовалось оборачиваться ко мне, чтобы я мог увидеть, насколько тяжело ей покидать меня. Мы всегда медлили и умоляли время не торопить с нашим расставанием. Каждый день мы искали подходящее вознаграждение за промедление и каждый раз в нашем распоряжении оказывались лишь чувства. Но время не было нашим союзником, и чувства становились слишком малой платой.

Гавриил отвернулся к окну и прижался лбом к шершавой поверхности занавесок. Тяжесть опустевшего позади него пространства вдавила тело в окно так, что, казалось, вот-вот и по стеклу пробежится трещина… затем вторая, третья, и оно разлетится на мелкие куски. Гавриил даже представил себе, как будет выглядеть его падение. Нет, не как полет вырвавшейся на свободу птицы или молодого листка, слишком рано сорванного с ветки бушующим ветром. Скорее падение приобретет очертание кувырка через спинку скамейки, такой выпуклой деревянной с металлическими подлокотниками, что ютились в парке больницы.
Палата Гавриила находилась на первом этаже, и он не раз наблюдал за тем, как пациенты и их посетители подолгу сидят на этих лавочках. Но сейчас его веки были опущены. И даже оставшийся на шее след от поцелуя Фанни, подкравшейся к нему со спины, не мог облегчить ту тяжесть пустоты, что накладывал он на сознание Гавриила. Она ушла. Он остался один…

Каждый не раз слышал фразу из уст своих близких или знакомых: жизнь потекла по новой колее. Но каждый ли задумывался о ее истинном значении? Выражаясь математическим языком, колея – это всего-навсего прямая. Прямая без изгибов и поворотов. Что может быть хуже жить, следуя по такой линии? Когда нельзя повернуть, нельзя сойти с дороги все потому, что других дорог нет.

Мне было семь лет, когда я ехал на своем первом двухколесном велосипеде и задавался этим вопросом. А натолкнул меня на размышления тот самый велосипед, что стал подарком от двоюродной тетки. Прежде я никогда не видел столь низкорослую женщину (казалось, ниже только я сам) и не слышал о ее существовании. Но в один день она появилась на пороге нашего дома и вручила мне нежданный подарок со словами: «Не проколи шины, без них далеко не уедешь». Я не знаю, поняла ли она сама, насколько глубокий смысл вложила в свои слова, но даже до сих пор мне не удалось добраться до самого их дна. Обязательно ли, чтобы идти, необходимо обуться? Обязательно ли, чтобы плыть, нужен парус? Ответов множество, но ни один из них не будет самым точным. Потому что не всем нужны крылья, чтобы летать, не всем нужны ботинки, чтобы идти по раскаленным углям, не всем нужна пища, чтобы жить…И вот ехал я мимо детской площадки, что располагалась в самом центре городского парка, и жалел свой новый велосипед. Жалел настолько искренне, что, казалось, еще немного и я начну скулить. А жалость моя была вызвана тем, что человек соединил два колеса, сделал их зависимыми друг от друга настолько, что они лишались права выбирать, в какую сторону им двигаться. Все их существование ограничивалось одной колеей, задаваемой все тем же человеком.

Внезапно, когда даже ветер стал выцарапывать из моих глаз слезы, ноги резко нажали на педали, я затормозил и одной ногой уперся о землю. Я будто врезался в параллельный мир. Будто передо мной возникла невидимая стена, за которой начиналась новая жизнь. Позже я еще буду не раз изумляться, почему в тот момент я не перелетел через руль и не рухнул на землю, устланную опавшими листьями молодых и старых кленов. За этой невидимой стеной я увидел ее…

Мир, в котором она жила, действительно отличался от того, где играли остальные дети. Едва я перешагнул полосу, которой очерчивалась ее жизнь от жизни всех остальных, на меня сразу обрушилось множество неточностей, нарушений всевозможных физических и биологических правил, противоречий и совпадений, что в обычном мире никогда не происходят. Листья, опадающие с деревьев, зависали в воздухе или медленно парили, так и не приближаясь к земле. Здесь не было листьев, изгнивших от земляной влаги. Только желтые или золотистые, красные или бордовые, оранжево-коричневые или каштановобурые. Здесь не было ощущения озноба и холодных капель дождя, срывающихся с ветвей деревьев. Только тепло, окутывающее с головы до ног, и капли солнечного света, что прорывались меж замеревших в воздухе листьев и покрывали наши головы. Примятая от подошв зеленая трава тут же распрямляла свою спину и устремляла взор высоко вверх, туда, где вместо облаков расхаживали в своем важном плавании корабли.

Вообще эта "тягучесть" коя была замечена определяется не только мыслями, которые до нас хотят донести вкладывая как можно больше слов, но и сами слова.
Например:

Начало 1-ой истории
Что я заметила, это много местоимений: ее-его-я...Все же стоит подчистить.

Xita, мне нравится. Смотря на мир глазами Гавриила, многие вещи кажутся уже не теми, и от этого мир приобретает новые краски.
Вообще люблю те мысли, которые вкладываешь в уста своих героев, будь-то миниатюра, роман или фенези, этот налет живой философии еще сильнее притягивает, помимо сюжета.
Да))) И так кто же она?

Добавлено (24.03.2011, 18:21)
---------------------------------------------
ой. забыла. снова пересечение миров.. хорошо, что это мелодрама, а не мистика. а то я б уже боялась))) "рыбка понравилась киске". жду продолжения)

И спросит Бог:
— Никем не ставший,
Зачем ты жил? Что смех твой значит?
— Я утешал рабов уставших, — отвечу я.
И Бог заплачет.
(Игорь Губерман)

Каждое движение в ее мире было настолько тихим, что возникало ощущение полного бездвижья. С каждым шагом я замедлялся, вместо того, что пуститься в бег, пока она не исчезла, пока ее красота не растворилась в картинности ее собственного царства. Нас разделяло несколько метров, всего двести сантиметров и целая минута вместо пары секунд. Неподвижно она сидела на двойных качелях с зеленым каркасом и желтыми дощечками. Растрепанные кудрявые локоны и густая челка скрывали лицо от посторонних. Глубокий синий капюшон на половину прикрывал светлую голову, а в рукавах едва проглядывались, словно игрушечные, ручки. Ноги в розовых с ромашками сапожках, не касаясь земли, свисали без единого признака на то, чтобы оттолкнуться и взлететь ввысь. Она была самой настоящей ожившей куклой, которую неосторожные хозяева вытащили из коробки и забыли на детской площадке.

Внезапно захотелось крикнуть: да, вот же она, оглянитесь! Но никто не обращал на нее внимания, а мой нелепый возглас глох в музыке симфонического оркестра, что звучал вокруг и только для нее. Не боюсь признаться, остановись в тот момент мое сердце, я умер бы самым счастливым человеком.

– Привет, – заворожено произнес я после того, как устроился на второй дощечке.
Она не ответила. И даже не пошелохнулась. На миг я подумал: а, может, она и правда кукла?
– Почему ты не играешь с остальными детьми или… – я притих, когда заметил, что она начала медленно поворачивать ко мне голову, но добавил: – Или не катаешься на качелях?

Когда ее взор устремился прямо на меня, я изумился еще больше. До этого момента я был готов отдать абсолютно все, даже свой велосипед, в споре о том, что увижу изумрудные глаза. Но… я бы проиграл. На меня смотрела сплошная пустота. Казалось, что за ее глазами нет абсолютно ничего: ни радости, ни боли, вообще никаких эмоций. Мне даже не сразу удалось разглядеть их цвет – светло-серый.

– Как ты… – мгновенное непонимание тут же сменилось интересом. – Почему ты заговорил со мной?
– Ты красивая, – не краснея, признался я. – И вокруг тебя звучит музыка…
– Да, – издала она небольшой смешок и толкнула сапогом зависший в воздухе листок. Тот, не мешкая, устремился прочь, опасаясь получить новый удар. – Ты тоже ее слышишь…
– Теперь слышу, а раньше не слышал.
– Значит… – ее лицо озарила широкая улыбка, а в глазах запрыгали искорки, будто самого счастья. – Значит… – снова повторила она, резко оттолкнулась о землю и начала раскачиваться.
– Значит что? – я стремился пересечься с ней в воздухе, чтобы внимательно следить за моей новой знакомой.
– Это значит… – радостно хохотала она, перегибаясь и смотря на мир в перевернутом виде.
– Что? – пытался я докричаться до нее, но в ответ звучал все тот же звонкий смех.

Внезапно все воспоминания пропали, словно кто-то нажал на выключатель. Гавриил понимал, что это означало: его захватил страх. Тот самый, которого он опасался больше всего. Приближалось время электрошоковой терапии…

Я люблю в книгах подробное описание внутреннего, непознанного мира. У Вас, на мой взглад, получается передавать мысли своих героев, хотя, местами они сумбурны. Но, может, так задумано Пока все