| Daydreamer | Дата: Понедельник, 25.03.2013, 18:12 | Сообщение # 1 |
 Почетный академик
Группа: Критик
Сообщений: 658
Статус: Не в сети
| В который уже раз обвиняемый целиком и полностью признавал свою вину. Да, он убил свою жену, находясь в здравом уме и твердой памяти. Да, он расчленил тело с помощью топора и спустил его в унитаз в течение дня, чтобы скрыть следы преступления. Да, топор лежит у него в гараже в коробке из-под микроволновки.
Судья и обвинитель, в который уже раз, приготовившись к долгому и утомительному процессу, вынуждены были распустить всех по домам. Четвертый случай за месяц. Четвертое особо тяжкое преступление, совершенное по здравому размышлению и с категорично выраженным умыслом.
— Зачем Вы это сделали?
— Я хотел ее убить.
— Она не заслужила права на жизнь.
— Я хотела, чтобы он замолчал.
— Мне просто стало тесно с ним на одной планете.
Я стоял у здания суда и курил, провожая взглядами выходивших. На лицах недовольство тем, что все так быстро кончилось, и легкий шок от признания очередного обвиняемого – отца двоих детей, зарубившего жену просто потому, что так захотелось. Мир медленно сходил с ума на моих глазах, и скоро это сумасшествие должно было накрыть и тех, кто с ним так усиленно боролся.
— Тебя подбросить, Кир?
Это была Анжелика, наш неизменный секретарь и девушка, делящая со мной ночи вот уже четыре недели. Полные губы, манящая грудь в разрезе легкой блузки, муж, постоянно разъезжающий по командировкам – и меня, и ее наша связь полностью устраивала.
— Спасибо, кис.
Я прыгнул в авто, и мы покатили по Краснознаменной к моему дому. Я курил в открытое окно, она трепалась по телефону, рассказывая милому о том, как прошел процесс и о том, как жутко она скучает. Наконец, Анжелика нажала отбой.
— Дурдом, - сказала она, и я сразу понял, что речь идет о процессе. – Четвертый за месяц, и четвертый с чистосердечным признанием в суде. Вот раньше не мог этот Басов допетрить, что надо все рассказать?
Я хмыкнул.
— Представь, если все процессы будут идти так, экстерном. Сэкономим кучу времени.
— Лучше бы их вообще не было, - сказала она, выворачивая на проспект. – Как подумаю о том, что этот урод сотворил, переворачивается все. Ты его глаза видел? Такое ощущение, что он слепой. Уставился перед собой и, как отче наш – «Я, Басов Анатолий, 12 мая 1996 года убил свою жену, Ольгу, нанеся ей удар топором в спину, а потом отрубив голову». Представляешь, каково его детям? Младшему, я слышала, всего пять лет.
— Все они – ублюдки, кис, - сказал я то, что она хотела услышать. – Смертной казни на них нет. Нет, что вы, это ж негуманно. А содержать этих сволочей на деньги честных налогоплательщиков – это и есть настоящий гуманизм.
Мы спустились под мост, где ждала непременная пробка, встали.
— Мне кажется, - сказала Анжелика, - все эти убийства как-то между собой связаны.
Я бросил на нее быстрый взгляд.
— Никак. Думаешь, ребята зря хлеб едят? Все версии отработаны до мелочей. Ни жертвы, ни преступники не знали друг друга и не состояли в родстве.
Кстати, последнее мне как раз-таки и показалось подозрительным. В городке, где каждый друг другу кум, сват и брат, нашлось четыре человека, не связанных между собой даже дальним родством. Но, блин, нельзя связывать преступления между собой по отсутствию связи между теперь уже осужденными и их жертвами. Я и не связывал, в общем-то. Не моя это работа. Не моя.
Моя – оценивать этическую сторону вынесенных судом приговоров и выражать несогласие там, где я не согласен. 16 мая, в тот же самый день, когда Президент перестал принимать решения по смертным приговорам, был подписан указ, оговаривающий обязательное присутствие на суде человека с безупречными этическими принципами – советника. Мы не принимали участия в процессе, мы ничего не говорили, и вообще сидели тихо и мирно до самого конца судебных прений, и только перед тем, как суд удалялся в совещательную комнату, произносили несколько слов. У каждого из трехсот тысяч вставших на защиту здравого смысла советников, была своя формулировка вердикта. Я обычно говорил эпическую фразу. «Да будет так».
В народе нас величали этиками, а «желтая» пресса, как всегда, точно улавливающая суть вещей, нарекала выразительно и метко: глас Божий. Так, в общем-то, оно и было. Наш статус, наше звание – все было санкционировано Церковью, за пять десять лет прочно вошедшей в число организаций, к которым Президент прислушивался. И именно Церковь, настояв, обрела, наконец, право голоса не только номинальное, но самое настоящее, определенное законом.
Правда, это не мешало лично мне пить, курить и прелюбодействовать с одной из самых симпатичных девушек городка, но это, как говорится, мелочи. Я постился и хранил целибат только перед судом, ибо на голодный желудок и с мыслями, далекими от эротических, как утверждали асы нашего дела, решения принимались легче.
Анжелика уже убежала в душ, а я лежал на постели, отдыхая после феерического нарушения обета, когда зазвонил телефон.
— Кирилл Иванович? – поинтересовался голос на другом конце провода.
— Я, - сказал я лениво.
— Этический советник Лавров?
— Слушаю вас, - сказал я уже с легким раздражением.
— Извините, если побеспокоил. Меня зовут Велимир Сотников, и я у меня к Вам дело. Оперативники заедут за вами через полчаса.
— Эй, погодите-ка, я не участвую в таких… - начал я, но в трубке уже раздались гудки.
Ёжкин кот! Я выполз из постели и поплелся в душ.
— Анжел, кис, давай-ка выпрыгивай, за мной сейчас приедут!
— Запрыгивай ко мне, - сказала она, игриво выставив из кабинки изящную ножку. – Вдвоем веселее, ведь ты сегодня не праведник.
И я бы запрыгнул, но просто побоялся, что тогда мне на процедуру не хватит и часа. Хлопнул взвизгнувшую любовницу пониже спины, нагло выгнал из душа и наспех смыл с себя и ее, и свой запах.
— Приберешься, я побежал, - и я, едва успев подсушить волосы, вышел к подъехавшей уже машине с мигалками.
Родная милиция вышла мне навстречу едва ли не в боевом порядке: полковник, по бокам два капитана. Капитаны кивнули – мы пару раз встречались в здании прокуратуры, полковник пригладил усы, неодобрительно глядя на мои мокрые волосы, и, крякнув, представился:
— Сотников, Велимир Игнатович, убойный отдел. Садитесь в машину.
Я и не подумал.
— Я не подчиняюсь милиции ни прямо, ни косвенно, поэтому прошу прежде объяснить, в чем дело. Вы не знакомы с принципами работы этического совета?
Я видел, что один из капитанов с трудом прямо-таки удерживается от желания поставить на место молодого и наглого этика, но провоцировать его не стал.
— Прошу прощения, полковник, просто я полчаса, как из суда.
— Да, знаю, поэтому и приехал к вам. Вы не смотрели телевизор сегодня?
Я покачал головой. Какой нафиг телевизор, когда рядом была Анжелика?
— Спустя полчаса после вашего отъезда возле здания суда собралась толпа. Человек пятьсот, не меньше. Они требовали отмены решений суда и назначения для всех четырех осужденных высшей меры.
— Президент не принимает решения по смертным приговорам, - сказал я терпеливо. – Даже если бы судья назначил смертную казнь, это ничего бы не изменило.
— Как оказалось, люди знают не только официальную формулировку закона, - полковник посмотрел по сторонам, словно отыскивая взглядом слежку. – Я прошу, давайте проедем в участок, там проще будет обо всем поговорить.
Делать было нечего. Я со вздохом забрался на переднее сидение, освобожденное капитаном, и мы покатили к зданию милиции. По дороге полковник молчал, испытывая мое терпение и нервы. Как будто информация была архиважной и не подлежала разглашению в присутствии третьих лиц. Но вот за нами двумя закрылась тяжелая дверь, и я, наконец-то, услышал то, за чем приехал.
— Кирилл Иванович, я хотел бы, чтобы Вы озвучили мне полную формулировку подписанного 16 мая этого года моратория на смертную казнь.
Я замер. Когда Президент и Патриарх составляли сей меняющий все и вся документ, от нас потребовали молчания. Полного и безоговорочного молчания насчет второй части главной фразы моратория. Во всех СМИ указ заканчивался там, где стояла первая запятая. То, что шло после запятой, было известно только Церкви и самому Президенту. Если полковник знал о существовании второй части, это означало, что ему было известно и ее содержание.
— Президент не принимает решений по смертным приговорам, - сказал я обреченно. – Кроме случаев, когда исполнения приговора требует этический совет.
Полковник кивал в такт каждому моему слову. Да, точно, он все это знал. Только скажите мне, какая гнида могла разгласить тайну, равную государственной? Я этого не знал, и даже не имел сколько-нибудь стоящих предположений. Одно было ясно – действовал кто-то из своих. Но мотив? Какой резон подставлять и себя, и всю нашу организацию под удар?
Я терялся в догадках, а полковник, меж тем, продолжил:
— Кто-то из ваших проболтался. Теперь все в курсе того, что Вы можете оказать на Президента и Патриарха влияние. Собираются подписи, народ скандирует Ваше имя. Они требуют справедливости во Имя Господа.
— Вот только Богом в меня тыкать не надо, - сказал я зло. – Блин, вы что, хотите, чтобы я с ними поговорил?
— Они грозятся пойти к Вам домой, - сказал полковник. – Ситуация чрезвычайная, Кирилл Иванович. У последней жертвы, как вы знаете, были дети. У тех троих тоже, и не по одному. Четыре таких преступника на двадцать тысяч населения, не много ли? И все они будут преспокойно отбывать свой срок в тюрьме, тогда как дети останутся сиротами.
Я приподнял бровь, слушая эту пылкую, пропитанную эмоциями речь.
— Мне кажется, Велимир Игнатович, вы здесь тоже не нейтральная сторона, - заметил по ее завершении. – Но решение окончательное, ни я, ни судья менять его не станем. У осужденного даже есть право на обжалование приговора, и никто его отменять не будет.
Сотников присел на краешек стула напротив и посмотрел, точнее, постарался посмотреть мне в глаза. Я сделал вид, что убегаю от его взгляда. Психология воздействия, черт бы ее побрал. Может, кто-то и думает, что если таращиться собеседнику прямо в глаза, речь будет выглядеть убедительной, но я так не считаю. В такие моменты мне лично кажется, что меня хотят обдурить, облапошить, навешать лапшу на уши – в общем, заставить принять, как правду, заведомую ложь. Я страшно не люблю, когда меня принимают за дурака.
— Кирилл Иванович, я ни на чем не настаиваю, - сказал он.
Ложь номер раз – посчитал я.
— Но ведь это не просто убийства, а убийства, совершенные с особой жестокостью, да что я Вам рассказываю. Народ требует не справедливости, нет, ибо все мы считаем ваше решение справедливым…
Ложь номер два – отметил я. И сразу три, ибо полковник прекрасно знал, что все четыре преступления квалифицировать, как убийства, совершенные с особой жестокостью, было нельзя. Ну, вот никак. Наверное, этот парень в погонах и правда, считал меня круглым дураком.
— Но Вам нужно просто объяснить им, почему было принято такое решение. Почему убийц, хладнокровных, подчеркну, убийц, вы так просто оставляете в живых, когда есть возможность, хотя бы показательно…
— А это уже называется оказанием давления на должностное лицо, - сказал я резко, обрывая его. – Может быть, я не юрист, господин Сотников, но я кое-что в этом понимаю. Давайте-ка продолжим этот разговор не здесь, а на людях, иначе, боюсь, дойдет и оскорбления при исполнении, или как это у вас называется.
Я развернулся и вышел из кабинета, трясясь от злости. Выбрали, понимаешь ли, парламентера. Будет он мне тут разъяснять правила принятия этических решений.
Я шел по коридору к выходу, полковник семенил за мной, правда, молча. У дверей я все же остановился и повернулся к нему, стараясь держать чувства под контролем.
— Послушайте меня, Сотников. Возвращайтесь домой. Примите таблетку аспирина и забудьте о преступности, второй части моратория и этиках вообще. Оставьте кесарю кесарево, а Богу – Богово. Не ваше это дело. Прощайте.
Я вышел, оперативники все так же ждали меня в машине. Я сел, хлопнул дверью.
— К зданию суда.
Пока мы ехали, я всеми силами пытался привести мысли в порядок. Нет, я не собирался менять что-либо или оправдываться перед теми, кто будет требовать от меня правосудия, но я честно, честно не знал, что говорить. Оставалась только правда, но я боялся, что ее не примут. Или примут, но не все. Я надеялся хотя бы на половину, и, сжав в руке нательный крестик, сделал то, чего не делал уже очень давно – помолился. Не уверен был, что Бог меня слышал - уж очень часто Его о чем-нибудь просили, хотя и не особенно верили, но мне просто не на кого больше было надеяться. В конце концов, как бы это ни звучало, Бог и я теперь работали в одной организации, можно сказать, он являлся моим работодателем.
Водитель открыто пялился на меня все время моей молитвы, и я с трудом удержался по окончании ее от едкого замечания насчет платы за просмотр. Впрочем, мы же доехали до площади перед зданием суда, и на зубоскальство не осталось времени.
Народу было много. Сотников не преувеличил, скорее, даже преуменьшил число пришедших, а может, за то время, пока мы с ним мило беседовали в участке, подошел еще народ, но, как бы то ни было, сейчас моему взору предстала толпа, состоящая из не менее, чем тысячи человек. Я увидел наспех нарисованные плакаты, на которых были написаны самые разные лозунги, от «Смерть убийцам», до «Долой адвоката дьявола!», то есть, меня. Последнее особо позабавило. Называть адвокатом дьявола того, кого еще сегодня величали гласом Божиим… Sic transit gloria mundi, как говаривал один мудрец.
Машина проехать к зданию не могла, мешал народ, но нас уже ждали. Меня под белы рученьки подхватили капитаны, всю нашу троицу окружила плотным кольцом доблестная милиция, и вот уже меня тащат к установленной непонятно кем трибуне с микрофоном, у которой в растерянности стоит Филиппов, мой родной судья.
— Сволочь! – орала толпа. – Небось, если бы твою жену зарубили, сразу бы вспомнил про смертную казнь!
— Хватит с нас этических советов! Президента в отставку!
— Перемените решение!
— Мы требуем гласности! Хватит скрывать от народа правду!
Мы еле протолкались сквозь этот беспредел. Я смотрел на оскаленные в крике рты, на перекошенные лица, и думал, думал, черт подери, кто же организовал это все, кому, спрашивается, это все было надо? Вывод напрашивался только один, но я не хотел, не хотел, чтобы это оказалось правдой. Слишком тогда все было как-то… не по-божески.
Филиппову пришлось кричать мне в самое ухо, чтобы услышал его за поднявшимся при моем появлении шумом. Выражение его лица при этом было почти как у драматического актера в момент кульминационной реплики.
— Они не выпускают нас, Кирилл! Грозятся, что пока ты не напишешь Президенту прошение о рассмотрении приговора, отсюда мы не выйдем!
— А кукиш с маслом им не надо?! – так же громко и так же драматично заорал ему в ухо я. – Все, дайте мне слово, я зол, как не знаю, кто!
Меня пустили к микрофону, толпа завопила.
— Давай, пиши прошение!
— Лапшу на уши хочешь навешать – не выйдет более!
Усмирять было бесполезно – это тупое, склонное к умопомрачению животное под видовым названием «толпа обыкновенная» дрессуре не поддавалось. Я был зол просто невероятно, но я стоял, не шевелясь, и ждал, пока они сами утихомирятся. И вот где-то все же раздались голоса:
— Дайте ему сказать! Ребята, дайте сказать, поорать всегда успеем!
Медленно, но верно, эмоции схлынули, и настала тишина.
Я не умел говорить речей, не этому меня учили, и потому я просто начал, как мог, сразу с главного.
— Вы в Бога верите? Я – нет. Я просто знаю, что он есть. И я знаю, что он дал мне через Церковь силу и власть принимать решения, которые я принимаю.
— Твой Бог – убийца, раз позволяет людям убивать друг друга! – крикнул кто-то, но на него зашикали.
Гораздо громче были крики: «Продолжай!» или «Ну, и что теперь!»
— Я не знаю, кто сказал вам о том, что в законе есть вторая часть. Но я честно скажу – можете считать, что ее нет. Решений по смертной казни Президент принимать не будет. Точка.
Поднялся гул, но я успокоил его одним движением руки.
— Что касается моих решений по этим четырем делам. Мне фиолетово на то, что совершили эти ребята. Мне абсолютно все равно, сколько человек и как они убили. Решение останется неизменным.
— Ты бездушный ублюдок!
— Как таких земля-то носит!
— Бог накажет тебя за зло, которое ты творишь именем Его!
Я уже хотел уйти, но от последней фразы в голове что-то щелкнуло. Гнев вскипел во мне подобно лаве перед извержением. Я повернулся к микрофону, почти вырвав его у Филиппова, сжал в руках.
— Где вы видите зло, я не пойму? В том, что я оставил человека жить, а не уподобился убийце и не убил? В том, что я не лишил детей родителя, пусть никакого все-таки, но родителя, не сделав их круглыми сиротами? В том, что позволил преступнику раскаяться и заслужить Прощение? Если все это зло, то давайте! Решите все лучше меня! Я прямо сейчас сложу с себя полномочия.
Молчание.
— Поймите вы, чада неразумные, что если попросите – дастся вам. Если раскаетесь – прощение. Если помолитесь - спасение. Если поплачете – утешение. Они – раскаялись. Их убивать не за что. На вашем месте я бы задумался.
Я отдал микрофон Филиппову и ушел от толпы в здание – было нечем дышать. Все оказалось, как я и говорил. В первом ряду, почти рядом со ступеньками, ведущими в здание, я увидел ее, тайную, в отличие от этического совета, часть правосудия, санкционированную Церковью и самим Богом. Она улыбалась мне самой нежной из своей улыбок, махала рукой, и только я знал, насколько смертоносными были эти маленькие нежные пальчики.
Ведь моя Анжелика была самым настоящим Ангелом смерти.
— Слушай, кис, - сказал я, садясь в ее машину часом позже. – Обязательно тебе было устраивать это шоу? Я едва не испепелил их на месте!
— А я ведь говорила тебе, - засмеялась она. – Рано еще рассказывать людям правду, ой, как рано. Ты встал на защиту тех, кто раскаялся, и что же? Тебя обвинили во всех смертных грехах.
Я вынужден был с ней согласиться.
— Забирай свои миллионы, - сказал я со вздохом. – Будешь самой богатой секретаршей в городе еще года два, до деноминации.
Постукивая пальцами по рулю, Анжелика посмотрела на меня.
— А хочешь реванш, советник? Предлагаю еще одно пари, только теперь игра будет моей. Я отправлю на тот всех четверых, сдамся милиции после усиленного сопротивления, а ты попробуешь объяснить людям, что убийство убийцы – это плохо. Как тебе идея?
Я задумался.
— А ты знаешь, я попробую отыграться. В конце концов… - я усмехнулся, – В конце концов, когда-то надо было примерить на себя амплуа адвоката дьявола. Мне даже понравилось.
Анжелика рассмеялась и нажала на газ, выезжая со стоянки.
Над городом восходило солнце новой, законной религии.
Обезьяна с топором
|
| |
| |
