Солнце жжет, взопрел весь и блохи засуетились, жрут так, что и на месте не усидишь. А я тоже жрать хочу, поэтому и сижу, превозмогая желание поскребстись. Не любят они, когда скребутся… не блохи, конечно, тем все равно, я про людей.
Людей сегодня много, бурлит базар, переливается из края в край, сверху, наверное, красиво. Мальча говорила, будто на море похоже, этакое разноцветное и живое. Врала, небось…
Не знаю, чего там сверху, а тут у нас внизу вонь да грязь, пыль ногами подымают, та въедается в кожу, наползает новою волною зуда и, не выдержав, трусь спиной о камень. Аша, обрадованный примером, тоже чешется… ну да чего с него взять-то, мелкий еще, зато сообразительный.
- Подааайте сирооотам на пропитанье… - тяну руку вверх, туда, где над ногами колышется недоступное мне, но виденное Мальчей шелковое море. И Аша тянет, сразу две ладони, будто подадут больше. Ага, как бы не так.
Мимо, согнувшись под тяжестью кувшина, шествует водонос, по спине которого скатываются крупные градины пота, и Аша, глядя сразу и на пот, и на кувшин, ноет:
- Пить хочу… купи воды.
Пожрать бы купить, всего-то два медяка собрали и по другому делу тоже пусто… еще один неудачный день неудачного месяца.
А время-то идет… уже и не ползет, а летит, стирая день за днем остатки жизни.
- Пииить, - Аша скулит чуть громче. Хорошо, пускай, жалостливо у него выходит, душевно. Может, его не поить завтра? Нет, помрет еще, и так еле-еле держится, худой весь, прозрачный… не, поить буду, но немного.
- Пиииить! – По узкому личику катятся слезы и сразу две женщины останавливаются, качают головами, укоряя за жестокость, и бросают в шапку медяки.
А я не жестокий, мне жить надо и жрать. И Ашу накормлю, но позже, после работы. Он замолкает, зажав в кулаке монету, отобрать бы, но пусть уж сидит.
А солнце все выше и выше… воняет. Почему здесь всегда так воняет? Мимо, переваливаясь с боку на бок, по ямам ползет телега с рыбой, совсем близко, на расстоянии руки проплывают толстые серебряные спины с колючими щетками плавников, мутноватые глаза, раскрытые рыбьи рты да полукружья жабр с темными потеками крови. Аша смотрит внимательно, почти с восторгом, лишь бы руки не потянул, заметят, что схватил, и тогда… хорошо, если по малолетству поркой отделается, а то обзовут вором да отрежут руку, как Шуме, или клеймо на лоб поставят. Куда он безрукий и с клеймом?
Рыба пахнет хорошо. Едою. И немного тухлятиной, но совсем чуть-чуть. И мух немного, даже красиво, будто сине-зеленые камушки на серебре…
- Подааайте сиротам на пропитание… - Аша сглатывает слюну, провожая взглядом тележку, и переключает внимание на толстого купца с уложенной мелкими завитками бородой. Одет богато, но без охраны… понятно, вон амулет и еще один… обвесился, как баба бусами. Вот его бы… но не подаст, а если и подаст, то толку с монет его, небось, пустые будут, захватанные чужими руками, оттого безликие и бесполезные.
Хотя вру, от денег всегда есть польза… в отличие от людей.
- Подайте, - шепотом повторяет Аша, глядя, как переползают, перекатываются валиками жира купеческие телеса… тянет благовониями, от которых к горлу подступает тошнота.
Блевать нечем, потому как второй день не жравши и вообще… отвешиваю Аше подзатыльник, чтоб выл пожальче, ну и просто злость согнать.
Мальча мелкой рыбешкой выплывает из выдуманного самою же человеческого моря, садится на камни, приглаживает руками растрепанные волосы и с ходу выдает:
- А я сегодня на берегу была. Там корабль новый, вчера было пять, а сегодня семь. Значит, один новый.
Врет ведь, считать Мальча не умеет. Она ничего не умеет, только ноги раздвигать, ее любят, особенно приезжие, нет бы пользоваться да зарабатывать... А она встречает корабли… кого ждет? Непонятно.
- Паруса белые-белые, аж смотреть невозможно, - Мальча сочиняет прямо на ходу, Аша слушает… ну ладно, пусть отдохнет, я тоже послушаю, хоть и вранье, но красиво.
Слушать скоро надоедает, полуденное солнце плавит камни, а привычную вонь перебивает аромат жареного мяса… и Мальчин треп выводит из себя… какие корабли, какие паруса…
Белые. Или синие, крашеные, выгорающие на солнце в ту самую понравившуюся Мальче белизну, палуба под ногами, волны холодом, пеной… море красивое, а корабли нет. Пушки, дым, хлыстом рвущиеся снасти и мелкие брызги дерева… протяжный стон – мачта, накренившись, падает. Боль. Много боли, сначала на раскачивающейся палубе, потом в сарае на берегу… потом просто. Страх жить и страх умереть. Ненависть, своя и чужая, к которой тоже привыкать и приспосабливаться.
Но ничего, приспособился как-то… живу… правда вместо моря – пыль, грязь, Ашин голодный скулеж да Мальчина трескотня… лучше бы пожрать принесла.
- Чего пришла?
Она краснеет:
- Так просто… Тум, а чё ты такой злой?
Не злой я, голодный просто… и шкура чешется. Знаю, Мальча в меня влюблена, хотя она вообще во всех влюблена, но только мне дала б без денег, сама говорила. Или тоже врала? Хочется думать, что нет. Мальча убегает, снова в порт. Правильно, если корабль пришел, то работать надо, а не сказки рассказывать. Повядший первоцвет мягкой тряпкой на камне, отбрасываю подальше, чтоб глаза не мозолил.
- Подааайте… - заныл Аша. И я за ним, как-то тошно на душе… день не задался. Вот бывает, что с самого начала не пойдет и все тут…

Она появилась ближе к вечеру, темноглазая, темноволосая, наверное, красивая… не знаю. Остановилась напротив, точно раздумывая, подойти или нет, но я уже понял – подойдет. Такие всегда подходят, жалостливые… дуры.
И она не исключение, осторожно, боком пробивается сквозь толпу, замирает в шаге и, точно стесняясь собственной жалости, долго роется в кошельке, выискивая подходящую монету.
Серебро… вряд ли, хотя не из бедных, платье бисером расшито, а на запястьях золотом блестят браслеты… нищим серебро не положено. Пусть медь, пусть даже песчинки из ее кошелька, но лишь бы две, живые, пропитанные ее жалостью и тошнотворным светом сиюминутной доброты, по которой так хорошо тянется нить.
Вызелененные временем кругляши падают в Ашину ладошку и тот счастливо улыбается.
- Спасибо, госпожа… пусть боги прочертят вам долгий путь жизни.
Она краснеет. И отходит, пытаясь затеряться в пыльной толпе. Аша, отдав одну из монет, спешит следом. Я же говорю, сообразительный он.
Дальше время тянется медленно, не люблю такое вот ожидание, когда всей изъеденной вшами, исполосованной шрамами шкурой чувствую каждое треклятое мгновенье, снова и снова гадаю – хватит ли их, чтобы добраться до цели. Ненавижу гадать, и потому Мальчино появление радует. Правда, ей об этом не скажу.
- Тум, а Тум… - она садится рядом. От Мальчи пахнет морем и светом, хотя глупость, конечно, у света нет запаха. Жаль.
- Тууум, - Мальча трогает за плечо. – Аша пошел, да?
- Да.
- И сегодня уже?
- Наверное.
Молчит. И я молчу. Тяжело. Из щели между камнями выползает сколопендра. Раздавить, что ли… авось, легче станет. У Мальчи на шее новый платок, темно-синий из какой-то тонкой ткани, не шелк, но похоже. Спрашиваю откуда, и она, шмыгая носом, объясняет.
- Человек дал. С корабля. Сказал, на его дочку похожа…
- А денег он тебе дал?
Мальча отворачивается. Понятно. Опять попалась на чужую жалость. Никак не вобью, что нельзя верить. Никому нельзя верить.
- Он, он добрым был… и на корабль звал.
- А ты поехала.
Нет, ну не дура ли? Ладно, что только отымели, не впервой. Вон, Уту, которая раньше на пирсе работала, ножом исполосовали, а Кайе клеймо на лбу поставили… Мальча, уткнувшись носом в мое плечо, тихо плачет, холодные слезы морской солью пощипывают кожу. Оплеуху бы ей хорошую, чтоб в затылке заломило и надолго глупости из головы вылетели. А вместо этого провожу рукой по волосами и спрашиваю.
- Ну и чего ты туда полезла?
- Паруса… если бы ты видел, какие у того корабля паруса… белые-белые и смотреть больно. – Мальча отстраняется, грязные пальцы теребят платок, то ли пытаясь развязать, то ли наоборот, затягивая узел туже.
- Тум… ты прокляни их, а? Хотя бы его… я платок принесла… и денег… прокляни, пожалуйста! – Черно-вишневые глаза, смуглая кожа и светлые волосы… в кого она такая?
- Нет. И деньги спрячь. Сама виновата, сколько раз говорил, что…
Снова слезы, какие-то другие, не знаю, чем отличаются, но чувствую – это серьезно. Обнимаю, пытаюсь успокоить, объяснить… слова снова уходят в никуда, и точно знаю, что не завтра – послезавтра Мальча поддастся на уговоры.
Она любит корабли. А я люблю Мальчу. И Ашу тоже. Только им знать незачем.
Наверное, зрелище вышло донельзя забавным, на камень падают монеты, больше, чем мы за день собрали. Ненавижу. Этих, которые медью откупаются от совести, и себя, за то, что играю по их правилам.

Аша появляется запыхавшийся, но довольный. Падает на камень и, вывернув ногу, долго разглядывает подошву, небось, опять занозу загнал. Зато Мальча уже успокоилась, молча смотрит вверх, губы шевелятся, будто заклинает… а может, и вправду заклинает, хотя без толку – нету в ее словах силы.
- Я под порог положил, - шепчет Аша. Рынок почти опустел, скоро упадет темнота, самое время для настоящей работы, – Тум, может, ты не будешь… она добрая… денег дала…
Добрая. Все вокруг добрые. А я злой, и жить мне осталось недолго, если бы сам, то в вовек не стал бы… но эти двое, как они без меня-то?
Не отвечаю, только покрепче монету сжать, чтобы тонкие ребра в кожу впились, чтобы почти до крови и до ненависти… до страха своего… нащупать нить между двумя медяками, почти как братья, один кошелек, одни руки… вон она, нить, тянется, дрожит, готовая разорваться в любой момент. Привязать, от монеты под порогом к самому порогу, к дому… и теперь немного голода по ней… немного жажды… брезгливости… презрения… Мальчиной обиды и парусов… белых-белых, как крылья чайки, таких, что смотреть больно.
Больно проклинать, пропуская по нити то, что лучше бы забыть… она оборвется, всегда обрывается, не выдерживая напора, и бьет невидимой плетью, отнимая еще немного жизни.
Снова. Паруса белые… кровь красная. На руках и одежде, Мальча молча вытирает мне лицо тем самым синим платком, которым с ней расплатились… беспокоится. Она всегда беспокоится, каждый раз… а я оживаю в этом беспокойстве.
- Все, да? – в темно-вишневых глазах живет умиротворение, нет больше обиды и желания убить.
Желания имеют привычку исполняться.
Киваю. Сплевываю кровь на землю. Соленая. Я уже привык к ее вкусу. И к мысли о смерти… ушел бы хоть завтра, но… к Павшим все.

Способность говорить возвращается лишь ночью. Ночью на рынке пусто, темно, вонь опадает, будто ей тоже нужен отдых, Аша спит, свернувшись клубком, Мальча сидит рядом, глаза слипаются, трет кулаками, борется со сном… зачем? Сегодня уже ничего не случится, ни плохого, ни хорошего.
Завтра на другом конце города, в доме у Малых ворот кто-то заболеет… сначала один человек, быть может, двое… потом вся семья, кроме нее, темноглазой и темноволосой, откупившейся от моего проклятья двумя медяками.
Послезавтра в двери дома постучится лекарь… он откажется лечить. Все отказываются, и рано или поздно больные попадают в Дом Призрения Блако-Темного, единственного, кто не боится связываться с заразными. Он не святой, он деньги зарабатывает тем, что позволяет другим быть добрыми к родным на безопасном для себя расстоянии… за деньги, естественно. Еще через несколько дней Блако, проходя мимо нас с Ашем, бросит на землю серебряную монету… или даже две. Он искренне делится удачей, а я подберу…
За десять монет мастер-кожевеник возьмет к себе Ашу.
За пятнадцать Юта-Белошвейка научит Мальчу плести кружево… белое, как паруса, и легкое, как крылья чайки…
У меня семнадцать… выбрать кого-то одного? Не умею.
- Почему ты не спишь? – шепотом спрашивает Мальча, зевая. – Страшно, да? Мне вот всегда страшно, когда ты это делаешь… поймают ведь.
Не поймают. Это ж не магия, чтобы Сторожа дернулись, обыкновенная ненависть… и страх. Да, страх есть, но не тот, о котором Мальча спрашивает, другой.
Я не боюсь смерти – привык, осталось не так и много.
И жизни не боюсь – тоже привык, в пыльном море, среди ног-кораблей не так уж плохо…
Я боюсь не успеть. Боюсь уйти, не собрав нужной суммы. Боюсь, что не хватит ни ненависти, ни отведенного Богами времени, проклятье выжигает, с каждым разом все тяжелее возвращаться в жизнь и подставляться под удар оборвавшейся нити. С каждым разом ближе к черте, но…
Завтра Мальча и Аша доволокут меня к обычному месту, и снова будет день, горячее солнце, голод, зудящая кожа и напряженное ожидание той, чья доброта на шаг приблизит к цели.
Двадцать пять монет и можно уходить… до этого – терпеть, держаться, хотя бы за тот же синий платок и треклятые паруса чужой надежды.
А страх… страх – он поможет, от него ненависть ярче и доброта больнее.