Пурга. Ветер носится холодный, неприкаянный. Разлетается его борода клочьями. Уж и устал, ищет, где бы прилечь, отдохнуть, забыть про жизнь свою маетную, но нет на всем свете такого места. Злится ветер, свистит, рвет черную ночь на части, поднимая в вышину горы снега, и беда одинокому путнику в такую вьюгу: закрутит его ветер, заморочит, уведет голосом дальним да огоньком мерцающим прочь от дороги, заблудит и... считай, пропал человек.
Уютно, тепло в детской. Тишка спать ложится. Нянька обрядила его в длинную до пят фланелевую сорочку цвета неприятного, линяло-голубого, но зато уж в ней нипочем не замерзнешь! На голове у Тишки фланелевый колпак того же цвета, что и сорочка. И по всему видно, он ко сну подготовлен решительно! Ровно горит лампа.
- Ну, запрыгивай! - нянька откидывает толстое пуховое одеяло и отступает чуть в сторону, давая мальчику простор для маневра.
Он отходит к стене, расставляет руки, сводит брови, поджимает губы - вылитый ястреб. Разогнавшись, бросается на кровать, сразу же утопая в перине, и восклицает в полном восторге:
- Эх, хорошо зимой!
Нянька только кивает, мол, да, хорошо! Она укрывает его одеялом, садится в кресло рядом с кроватью ждать, пока Тишка не заснет.
А на дворе злющий ветер колесом ходит вокруг дома, бьется об углы, гремит по железной крыше, заглядывает в окна, стучится и плачет: просит впустить. Но нет Тишке дела до того, как плохо ветру. Под одеялом тепло, на столе горит лампа, рядом старая нянька. Хоть и злой ветер, но Тишка его не боится, и если нужно будет... смело выйдет во двор! Вот какой он: не мальчик, а сплошь - отвага!
Хорошо все-таки вот так, лежа под одеялом (целиком из гусиного пуха, такое одеяло, пожалуй, и пуля не пробьет, застрянет), помечтать:
- Эх, сейчас бы на Северный полюс! - думает барчук. Он сжимает под одеялом кулаки, стискивает зубы. Прищуривает глаза. - Посмотрел бы на него тогда папенька, непременно подарил бы ему свой револьвер. Да что револьвер, пустяк. Здесь орден, а то и два схлопотать можно!
Тишка живо представил себя с орденами. Их бы бархоточкой, чтобы сияли невозможно!
Идет, положим, он по бульвару, на груди ордена, один другого больше. Солнце об них то и дело ударяется, и каждый раз - сноп огня, сноп огня! Чтобы Лизочка тогда сказала? Тишка призадумался. Она сказала бы: “Какой, право, мужественный мальчик, как это было напрасно, что я дразнила его, и простит ли он меня?” - вот что сказала бы Лизочка.
- Няня! А няня! - вдруг вспомнил Тишка. - Ты ведь обещала рассказать мне историю!
Задремавшая было нянька, открыла глаза и, тяжело вздохнув, сонно посмотрела на мальчика:
- Что, холодно, небось, на Северном-то полюсе?
“Вот ведь какая… - удивился тот, - все знает: и про Северный полюс, и про Лизочку, наверное, знает... Но лучше, если бы она про нее не знала. А как я спрошу у нее:
- Няня, а няня, а ты откуда про Северный полюс знаешь?
- Вот тебе и раз! - всплеснула руками старуха. - Да ты же давеча сам мне про него, про полюс этот, рассказывал! Никак забыл? Еще говорил: “Вот кабы на Северный полюс, то папенька револьвер бы подарили или орденов...” Уж не припомню сколько там!
- Няня, а про Лизочку... ты знаешь?
- Это про какую же Лизочку, про Камышицкую? - уточнила нянька таким голосом, в котором не было ни копейки интереса.
- Ага! - Тишка стал тереть глаза кулаками, потому что они у него вдруг жутко зачесались.
- Нет, про Лизочку ничего не знаю!
- Побожись! - не отнимая кулаки от глаз, потребовал Тишка.
- Вот тебе крест! - и нянька осенила себя торопливым, размашистым движением.
“Точно, нечего не знает!” - успокоился мальчик.
Нянька зевнула и снова предприняла попытку вздремнуть, но Тишка решил быть назойливым и непреклонным. Ему непременно хотелось услышать “историю”, и не детскую сказочку про курочку Рябу, которая возьми да и снеси золотое яйцо, а потом его разбили... Глупая сказочка! Он и папеньке так сказал:
- Глупая, - говорит, - сказочка!
- Почему? - удивился папенька, и как-то по новому, по-особенному посмотрел на него.
- Потому, - пояснил Тишка, - что неправильно распорядились золотым яйцом!
- А если бы тебе курочка Ряба снесла золотое яйцо, как распорядился бы ты? - поинтересовался отец.
И Тишка, долго не думая, потому что ответ у него был припасен заранее, сказал:
- Да очень просто! Я бы голову себе напрасно не ломал, снес бы золотое яйцо в ломбард, и кончено дело!
- Разумно! - похвалил его папенька, но в глазах у него появилась настороженность, разочарование и желание чего-то добавить к уже высказанному одобрению “разумно”, но он ничего не добавил. Молча потрепал сына за голову, сжав ее пальцами несколько сильнее обычного, отчего Тишка слегка присел, щелкнул по носу, вздохнул:
- Ладно! - и отправился к себе в кабинет.
Так вот, не детскую сказочку хотел услышать Тишка, а настоящую, взрослую историю про кровожадных разбойников, ведь ему уже как-никак девять лет. Другие в его возрасте про такие ужасы слыхивали, что мороз по коже дерет. А ему нянька только обещает “историю” рассказать, да всегда засыпает... Но сегодня барчук поставил так - спать няньке не давать и настоятельно требовать “историю”... про разбойников! Если, конечно, сам раньше не уснет! Но видать что-то такое случилось: то ли вечер был особый, не такой как всегда, то ли у няньки появилось расположение поговорить, во всяком случае, Тишке не пришлось настаивать и тем более требовать. Нянька сама, без проволочек, которыми она отличалась, начала свой рассказ, предварительно покряхтев для порядка, ибо порядок должен иметься в любом деле, даже в таком дрянном, как рассказывание всяческих историй.
- Ну, слушай! В стародавние времена...
Не успела нянька сказать и несколько слов, как Тишка перебил ее:
- А “история” точно про разбойников?
Нянька кивнула.
- Точно-точно?
Нянька кивнула два раза и продолжила:
- В стародавние времена жил да здравствовал один архиерей, а звали того архиерея Устин. Случилось ему как-то совершать объезд управляемой им епархии...
- А для чего? - поинтересовался Тишка
- Известно для чего! - вскинула рукой нянька. - Проверить, все ли в исправности в приходах: не чинят ли отцы-настоятели, каких непорядков, всю ли правду доносят благочинные...
Тишка усердно закивал, говоря тем самым, что понял, для чего архиереи, если случится, объезжают епархии.
- И вот, значит, в одном месте (а епархия, которой управлял Устин, преобширная была) попал архиерейский поезд в сильный дождь. “Отверзлись хляби небесные”, и на землю сошел такой силы ливень, что у многих появились страхи, как бы ни случиться потопу. Однако ливень так же быстро закончился, как и начался. Но дальнейшее движение никакой возможности продолжать не было: дорога размыта напрочь, а до ближайшей деревни чуть меньше двухсот верст.
Стали устраиваться на ночлег. И неизвестно, как бы там случилось дальше, если бы не произошло следующее событие. Два дьякона, посланные в недалекий лес за хворостом, вернулись и привели с собой человека, несмотря на прошедший сильный дождь, в совершенно сухой одежде. Человек с виду походил на приказчика, которым, по всей видимости, и являлся.
Привели его к архиерею. Владыка, не выходя из экипажа, а только приоткрыв дверцу, учинил незнакомцу допрос, и, не взирая на свой высокий духовный чин, не хуже иного следователя.
Во время допроса владыка много и сильно удивлялся. Потому, как со слов незнакомца узнал, что недалеко от того места, где архиерейский поезд был застигнут дождем, находится... город! И весьма большой! Сорок церквей! Десять, из которых, белокаменные и имеют к тому же золоченые главы...
Владыка, позабыв обо всем, воспылал страстным желанием город тот увидеть воочию. Вся свита архиереева поделилась надвое: одни остались при лошадях и экипажах стеречь добро, другие с владыкой Устином и незнакомцем, он назвался Иваном, отправились в дивный град, о котором не слыхивал даже протоиерей Филимон, весьма сведущий в географической науке человек.
Идти пришлось пешком, ибо Иван утверждал, что “тут недалече”, всего-то и будет две версты. Но проехать эти “две версты” не представляется никакой возможности, так как совершеннейшее бездорожье.
Пока шли все о городе толковали. Вдруг архиерей как будто вспомнил:
- А скажи-ка, братец, - обратился он к Ивану со свойственной ему простотой, - город-то ваш как называется?
- Город наш, - ответил тот, - называется просто - Иван!
Название, спору нет, простое. Но в одно и то же время, надо согласиться, непривычное. Поэтому-то все и удивились, правда, виду не подали.
То ли с непривычки ходить пешим, то ли верста у Ивана была длиннее обычной втрое, владыка подустал. Из горла его уже собиралось вылететь слово “привал”, как в этот самый момент Иван обернулся и, будто бы читая его мысли, сказал:
- Скоро будем!
- Да уж и не чаю! - пробормотал владыка.
Только это было сказано, лес закончился, и экспедиция духовных чинов вышла на опушку...
Совсем рядом, через поле, возвышался дивный град, не поддающийся никакому описанию. Это было просто какое-то видение! Над городом стояли ослепительной белизны кучевые облака. Они застилали весь горизонт, как не бывает. Все это нагромождение пребывало в покое, пока, как по велению свыше, не подул легкий западный ветер. В воздухе, и это почувствовали все духовные, запахло яблоками. Запах, точно невидимыми ручьями, струился между ошеломленными монахами. Западный ветер чуть усилился, белые горы облаков медленно, как бы не хотя, сдвинулись с места и поплыли в разные стороны, они расступались! Это было более, чем удивительно, это было чудо! В образовавшуюся между облаками брешь ударил луч заходящего солнца, ударил и разбился в мелкие осколки на золоченых куполах. Воздух заблестел, заиграл мириадами светящихся, переливчатых точек, они замерли на мгновение, а затем опустились на город. Тот час же зазвонил колокол, за ним другой, третий...
- Вот это и есть наш город! - тихо, почти что шепотом, сказал провожатый.
Однако его никто не слушал. Певчие, как-то сами собой, без дозволения сбились в кружок и, не сводя восторженных глаз с удивительной игры света, хватили “Славься”, да так хватили, что у всех ноги подкосились. “Святое воинство” упало на колени и “возблагодарило”. Сам архиерей, с таким рвением принялся отбивать поклоны, что походная скуфейка не удержалась на его голове, свалилась и очутилась в бурьяне. Иван ее быстро отыскал, обобрав репяхи, вернул хозяину. Надо заметить, владыка, оставшись в результате молитвенного рвения без головного убора, потерял половину своей строгости. Но, слава Богу, скуфейка была утверждена на место, то есть на архиерейскую голову, и половина потерянной строгости вернулась. Экспедиция продолжила свой путь. Кто-то из дьяконов обратил внимание всех на то обстоятельство, что дорога, на которую они вскорости вышли, была совершенно сухой. И, судя по глубоким трещинам, дождя давненько не было. Удивительно, если вспомнить тот ливень, благодаря которому архиерей с товарищами и оказались здесь, в самой близости от невиданного града. Иван объяснил так - дождевые облака стороной прошли. Почти у самых городских ворот обнаружился свежетесаный деревянный крест с приколотой бумажной иконкой Спасителя. Иконка была старой и затрепанной. На фоне того великолепия, которое представлял собой град Иван, выглядела ну просто ничтожно. Висела она к тому же вверх тормашками. При виде подобной неисправности владыка нахмурил брови, но не успел преосвященный и рта раскрыть, как Иван был уже возле креста и со словами: “Видать, ветром развернуло!” - ставил иконку на место. Все при этом дружно перекрестились и пошли дальше...
Городские ворота были заперты. Иван, попросив у архиерея малость подождать, юркнул в какую-то, неожиданно открывшуюся щель, которая тут же за ним и захлопнулась. Сразу после ухода провожатого, между духовных пошли всю дорогу зревшие разговоры. Даже не разговоры, а в большей части восклицания по поводу дивного града и его названия. Все единодушно сошлись в том, что град назван в честь Ивана Грозного, который был четвертым. И только протоиерей Филимон не высказывал ни восторгов, ни предположений. Он был несколько озадачен, совершенно не понимая, откуда здесь, в этом месте, город, нигде не записанный, никем не упоминаемый? Конечно, то правда, что на Руси многое теряется, порой и целые деревни, но чтобы город...
Владыка же тем временем занимал себя осматриванием ворот и крепостной стены. А вокруг города имелась именно крепостная стена, сооруженная с невиданным мастерством. Что касаемо ворот, то они отличались добротностью и даже какой-то своеобразной воротной красотой. Были хорошо окованы и имели
замысловатые жиковины. Владыка диву дался: “Почему их до сих пор не украли?”
Времени с момента ухода Ивана прошло немного. Духовные даже не успели как следует, то есть всласть, посудачить, а посудачить было о чем. Ворота со скрипом, от которого все до одного вздрогнули и повернули головы, отворились. Иван во главе небольшого отряда чисто одетых горожан вышел к архиерею и его свите.
- Милости просим!
Лишь только духовные вошли в город, ворота тот час же закрылись, не издав при этом ни единого звука.
Мало ли времени прошло, много ли, про то ничего неизвестно, но только снова со страшным скрипом распахнулись городские ворота, украшенные чудными жиковинами... Впереди владыка Устин, за ним - все остальные. Хотя, если присмотреться, не было среди них протоиерея Филимона, наверное, в городе остался. Возле свежетесаного креста с бумажной иконкой архиерей Устин остановился, почему-то нахмурил брови, глядя на лик Спасителя. Кто-то из певчих подбежал к кресту и ловко мизинцем правой руки перевернул иконку вверх тормашками. Владыка кивнул, процессия двинулась дальше
- Ну, вот тебе и все! - сказала нянька и замолчала.
- Ну-у-у-у, - протянул Тишка, - а обещала про разбойников, а где разбойники-то?
- Как где? - удивилась нянька. - А кто из города вышел?
- Архиерей со свитой.
- Архиерей со свитой! Кабы архиерей, кабы со свитой! Так ведь нет же, это только с виду, а на самом деле все они разбойники!
- Вот так штука! - воскликнул Тишка. - Всех подменили?
- Всех! - подтвердила нянька.
- А зачем?
- В духовном обличии разбойничать сподручней!
- А где, няня, он находится, этот город Иван?
- Упаси тебя, Бог, про то узнать! - и, понизив голос, нянька продолжила. - Такой город у нас на Руси не один...
- А сколько их? - тоже шепотом спросил мальчик.
- Всего их тридцать два, старые люди говорят.
- Тридцать два! А кто в этих городах живет?
- Черти в них живут, вот кто! - перекрестилась нянька на образа. - Людей туда заманивают и там их подменяют разбойниками всякими...
- А царь чего, - Тишка сел на постели, - войско не пошлет?
Нянька обернулась назад, затем, посмотрев по углам, ответила:
- А может, и царя подменили! Мы ж того не знаем!
- Выходит, кого хочешь, подменить могут?
- Кого хочешь!
- А папеньку?
- А чего же, его тоже!
В детской наступила тишина. Тишка припоминал весь день, ну не сам день, а папеньку: что делал, как себя вел, и не было ли в нем чего разбойничьего.
- А как узнать, что он подмененный?
- Да никак не узнаешь, - ответила нянька, - только тогда и станет ясно, как сразбойничает... Вот, к примеру, живет себе где-нибудь на улице Дырявой мещанин такой-то. Так себе человечишко, женат, детей пятеро, жена ему пара. Ходит мещанин на службу куда-то, и вежливый в обхождении, и чтобы к вину имел охоту - так нет! Кажется даже, вот так и будет жизнь катиться, как рессорная бричка: детей поднимут, состарятся, а там и приберет их Бог! Но нет! В один из дней мещанин убивает жену и себя...
- А почему?
- Побывал в городе Иване, чем-то его туда заманили...
- А чем туда людей заманивают?
- А это кого как, всех по-разному. Да и потом, город Иван - он для кого город, а для кого деревня, а кому еще, чем представится. Вон я тебе про архиерея Устина сказывала, его-то, чем заманишь? Ведь архиерей - это ого-го-го, чему попадя не поверит. Так они, враги, чего удумали: сорок церквей! Простому мирянину, что эти сорок церквей? Сорок церквей и более ничего! А архиерею, который за каждой из этих сорока церквей пополнение епархиальной казны мнит, не устоять!
- Нет, - решительно произнес Тишка, - меня в такой город не заманишь, уж я-то сразу пойму...
- Так-то оно так, - проговорила нянька, - ладно с ним, с городом этим. Ты вот что, ступай сейчас в столовую, в буфете, там, где всегда, пряник клюквенный лежит, забыла совсем!
Только няня Ульяна проговорила это, Тишка уже стоял солдатом возле двери детской и, выставив ухо, прислушивался. Все было тихо. Он приоткрыл дверь, мелькнула фланелевая линяло-голубая сорочка до пят и исчезла в темном коридоре...
Не было мальчика долго. Нянька за это время успела задремать. Наконец, он протиснулся в узкую щель двери, блеснул недовольными глазами и быстро что-то сунул себе под подушку. Затем принялся тормошить няньку:
- Неправда все, нет никакого пряника!
Нянька, проснувшись, улыбнулась беззубым ртом:
- Вот, а говорил ничем тебя туда не заманить!
- Куда туда? - залезая под одеяло и устраиваясь поудобнее, спросил Тишка.
- Куда? - прошипела нянька, и от шипения этого холодок пробежал по его коже. - В город Иван! Считай, что ты там уже побывал!
Первый испуг у Тишки почему-то сменился веселостью, и он, хитро сощурившись, спросил:
- Нянь, а вот, скажи, чем смогли бы заманить в такой город тебя?
- Меня?
- Угу, тебя!
- Ничем меня не заманишь, старая я уже, желаний никаких не осталось!
- А вот и неправда! - перевернулся на бок Тишка. - Я-то знаю, чем они смогли бы тебя туда заманить!
- Ну и чем?
- А тем, что помирать ты боишься!
- Вот глупости, не боюсь я помирать!
- Сейчас посмотрим! - загадочно проговорил Тишка и стал нашаривать у себя под подушкой.
Не успела нянька, что называется “и глазом моргнуть”, как в руках у мальчика появился револьвер! Он поднял его, обхватив рукоятку обеими ладонями, и наставил ствол прямо на няньку. Та поначалу не совсем и поняла, чем это малец балует, потому как о пистолетах вообще знала только понаслышке. Было ей известно - есть у барина револьвер, ну есть и есть...
- Это у тебя чего?
- Это револьвер! - злобно проговорил мальчик.
- Ну и чего?
- Выстрелю! Вот чего.
- Поздно уж стрелять-то, - нянька потянулась к Тишке, чтобы отобрать страшную игрушку, но мальчик резко отодвинулся. Что-то щелкнуло, и из ствола вырвался сноп огня. Няньке показалось, кто-то чихнул ей прямо в ухо, да так громко, что звон пошел по всей голове. И привиделось ей, в кровати сидит не барчук Тишка, а какое-то существо, будто бы слепленное из брынзы...
Няня Ульяна сидела в кресле, и если бы не отверстие во лбу, из которого сбегала струйка крови, можно было подумать: спит старушка. Кровь бежала по носу и капала с его заостренного кончика. В правой руке был зажат револьвер, принадлежащий барину. А что касаемо мальчика Тишки, то он бесследно исчез. Сколько его ни искали, так и не нашли. Как в воду канул! Даже разговоров о том, что похожего мальчика видели там-то или там-то, не было! Что весьма странно!