| Sasha_Temlein | Дата: Пятница, 19.08.2011, 21:41 | Сообщение # 1 |
 Мастер слова
Группа: Издающийся
Сообщений: 845
Статус: Не в сети
| Миловидная девочка – или юная девушка? – такого забавного, неопределённого возраста, когда глаза сияют, а походка пружиниста, когда платье внезапно становится в пору, и из нескладного, веснушчатого подростка вырастает сказочная красавица – легонько постучалась в двери.
Двери находились прямо в стволе трухлявого дуба; а дуб вплотную примыкал к пещере – противной, тёмной и страшной. Тут жила колдунья. И мало кто решался к ней придти.
Но она-то решилась!
Девушка была прекрасна, как сама Ирландия. У неё были огненные волосы цвета осеннего клёна и белая кожа, что светлей алебастра. Губы её, полные и чувственные, манили. Она была грациозна и легка, словно танец листьев в объятиях шаловливого ветерка.
Платье на ней было роскошное, небесно-синее; и голубой шёлк восхитительно оттенял её чарующие глаза – один из них был синим, а второй зелёным.
Никто не ответил на её стук, и тогда девушка легонько толкнула двери, и со скрипом и стоном, и протестующим покряхтыванием, они отворились. И, подобрав подол, гостья вошла в колдовское обиталище.
Вошла и замерла, в восхищении.
Ох, сколько там было всякого!
Камин, что щерился в её сторону погнутой решёткой; над ним были нарисованы большие глаза. Казалось, он распахнул рот и вознамерился съесть нахальную девочку. Вязанки сушеных трав, что свисали с потолка. Большущий, антрацитово-чёрный кот, что безмятежно дрых прямо на дубовом столе.
Но взгляд её притянуло другое.
Баночки и колбочки, реторты и флакончики – синие и жёлтые, красные и зелёные. Целые шеренги, роты и армады скляночек! Они теснились на полированных полках: пробирочки стояли стройные, тонкие, как Алиса, дочь сапожника; а фиалы – пузатые, как Мелисанда, у которой весь нос в прыщах и две косички.
Кейлин так засмотрелась, что и не заметила, как в комнате оказалась Ведьма.
Ведьма была самая настоящая – горбатая, носатая, на щеке – бородавка, космы седые, а взгляд такой, что и не захочешь, а подпрыгнешь! Увидела она Кейлин – и вздрогнула, помотала головой, словно отгоняя наваждение.
— Чего тебе, маленькая негодница? — проворчала она. — Никак дорогой ошиблась, дверью заблудилась?
А Кейлин на ведьму и не смотрит, колдовские зелья её взгляд приковали.
— Ой, как здорово! — говорит она. — А научите меня, бабушка, такие зелья тоже варить! Страсть как хочется!
А декокты и микстуры-то яркие, разноцветные. Словно радуга, как блики солнца на воде. Сияют, переливаются. Не может девушка от них взгляда оторвать.
— Ещё чего, — неожиданно рассердилась чародейка. — А ну-ка, иди, проваливай, куда шла! Ишь чего восхотела, шалопутка!
— Ой! — сказал Кейлин. — Ой.
И только тут посмотрела на колдунью. «Ну и носяра у неё, — думает Кейлин. — Ведьма, а какая вся некрасивая! Ух, если бы я была ведьмой! Ух!»
Потупилась девушка, оторвала взгляд от ведьминого носа: смотреть-то так пристально – неприлично! По делу ведь всё-таки пришла.
— За помощью я к вам, бабушка, — почтительно поклонилась она. — Авось не прогоните сироту безродную, горемычную.
— Так ли уж? — усомнилась Ведьма в её словах. — И то правда, маменьки с папенькой у тебя нет, доля твоя горькая. Только вот сдаётся, лукавишь ты: Синеад с Файоной любят тебя, во всём балуют, души не чают.
— Ого, да и вы и правда всё про всё знаете! — выпучила глаза Кейлин. Стоит, ресницами хлопает. — Клянусь Адской Сворой, хочу и я ведьмой быть!
Ох, и рассердилась на её старуха, ох, и взбеленилась.
— Проваливай отсюда, — говорит, — паскудство мелкое! А то как натравлю на тебя водяных лошадок-людоедок, да эльфов, что так до прекрасных девушек охочи, да весь Неблагой Двор!
Попятилась Кейлин. Страшно ей стало. Ведьма-то маленькая, сухонькая – а как разозлилась, так будто и больше стало. Глаза её огнём полыхают, волосы над головой поднялись, словно змеи, светом её озарило, каким-то потусторонним, мерцающим.
Упёрлась она деррьером в двери, да и ручку-то повернут забыла. Сердечко её в пятки ушла, где-то там трепыхается, горемычное. Коленки подкосились, упала она на пол, а слёзы-то как и хлынут! Сидит, ревмя ревёт, в три ручья заливается.
— Тьфу на тебя, — сердито стукнула старуха по полу клюкой. — Не плачь, дура мелкая. В брачный возраст уже вошла, красавица писанная, семнадцати лет, а сама ещё – дитя дитём! Зачем пришла, сказывай.
— Так я это, — робко протёрла глаза кулачками девушка, — Стыдно мне. Сказать стесняюсь. По личному вопросу.
— Ишь ты, слова какие знает, — восхитилась колдунья. — Мала ещё… личное иметь. Так и быть, помогу чем смогу. Слово моё крепкое, чародейское. Излагай уже, что за горе там у тебя, малолетнее?
— Грудь не растет, — пискнула гостья, и сама от испуга рот ладошками прикрыла.
Ведьма поперхнулась, закашлялась. В три погибели согнулась, засмеялась. Словно ворона раскаркалась. На клюку опирается, остановиться не может.
— Вам смешно, — разозлилась девушка, — А мне горе горькое! У Созанны, во какие… орудийные башни, во!
И она изобразила руками два нехилых кувшина перед собой.
— У Нуалы грудь как…как холмы в Корке! У Дервилы – как хлеба буханки! И Бернард на них засматривается, и Гаррет! И даже Джерард, у которого волосы цвета вороного крыла, а ноги – самые быстрые во всём Гэлуэе, пялится на эту сиськастую распутницу!
— Ох, вот оно как, — сказала Ведьма. — Джерард, говоришь. Так уж и быть, помогу я тебе.
Отвернулась она от Кейлин, на полках что-то рассматривает. А зелья-то – зашевелились, развеселились, зашебуршали. Подпрыгивают на полках, позвякивают. Голубенькие и красные, прозрачные и кипящие. Прямо карнавал какой-то, да с музыкой. Протянет ведьма к ним руку – а они убегают, пихаются, теснятся, на другой край полки устремляются. «Ах, вы негодяи, ах вы, мерзавцы, — Ведьма ругается». И вдруг – цап! И схватит с полки флакончик. «Ан нет, крылышки золотоглазки, это от поноса хорошо», — бормочет она. Да, велика наука зельеварения, загадочная. Ох, как бы хотелось Кейлин ей обучится!
— Ах, вот ты где, маленький паршивец! — наконец подцепила волшебница с полки маленький фиал. Ясный, яркий, как море, голубой. Чистым сапфиром зелье светится. Подала его Кейлин.
Бережно девушка взяла его, сверкающий – словно маленький голубой огонёк у неё в руках.
— И что с ним делать? — спрашивает
— По две капли перед сном, — строго-настрого наказала ей старушка. — И только до дня Святого Патрика. А то гляди, выростут у тебя такие… как у Бебхинн – вперёд перевешивать будут.
— Ай! Нет! Таких мне не надо!
Весело Кейлин, смеётся она. И с чего она решила, что Ведьма такая страшная? Добрая она, просто немного ворчливая – ну да, старики все такие. И помочь помогла, и всё-всё про неё, горемычного подкидыша, знает. Ну, не удивительно ли?
И вон как смотрит на неё – тепло, ласково.
И глаза у неё, такие…. Красивые. Странно, что она это только что заметила.
Один зелёный, второй голубой.
***
«Ну вот, ушла. Выросла моя девчушка, выросла».
Садится за стол Каели. Кладёт она голову на узловатые руки. Словно тяжёлой стала она – на плечах на удержать. Семнадцать лет промелькнуло – как один карнавал. Словно танец на вечеринке у Медб. На волшебном балу эльфов. Кажется, лишь ночь танцевал – а уже и вся жизнь прошла.
Как славно, что не в неё уродилась Кейлин. У неё-то, безродной, и гоблины были в роду, и Фир Болг. Откуда ей нос-то такой достался? Вот то-то. А Кейлин – вся в того юношу, что она повстречала в холмах. Как его звали? Кажется, Тэмлейн. Ох, как красиво он был тогда – и волосы золотые, и глаза цвета ноября. И на свирели играл, не хуже чем сам Флейтист, и губы у него были слаще мёда.
До сих помнится, как утонули они в траве, а вверху было небо – прекрасное небо, синее, как мечта. А глаза у Кейлин – её, колдовские, самые настоящие. Ох, и ведьма бы из неё получилась, ох, и кудесница!
Но огонь так больно кусает за пятки, так больно.
Каела помнила, как племена Богини Дану впервые приплыли в Ирландию. Как истребили они Фоморров и Фир Болг. Как крестил зелёную Тару святой Палладий и Патрик.
Впервые её пытались сжечь в 1578-ом. А несчастного Ахмада всё-таки сожгли. Не удалось ей спасти его, не удалось. И если бы не искусство великого Скомунда, которого шотландцы почитают под именем Майкла Скотта, гореть бы ей в алом пламени ещё тогда. Уже сколько веков прошло – а всё прихрамывает на правую ногу. Конечно, когда она была молода, это было почти незаметно, но вот сейчас… чёртова клюка!
Тэмлейн любил её, хотя, она конечно, тогда не была такой старухой, как сейчас! Шаг её был лёгок, голос звонок, а смех – весел. Волосы её были подобны золоту, что струится по ветру. Красавицей она была, первой красавицей во всём Гэлуэе! Ну и что с того, что нос крупноват, да ещё чуть-чуть прихрамывала на правую ножку? Зато ножки были чудо как хороши!
Каели помнила этот день, как сейчас. Она тогда шла со дня Святого Колубма, в красном платье, после гуляния. Платье струилось, как жидкий огонь, обнимало её алым пламенем. По правде сказать, от этого девушке было слегка не по себе. Тэмлейн встретил её у опушки. Он был похож на вечного Энгуса Мак-Ока – символ плодородия, любви и рассвета. Вечного Мак-Ока, что родился от союза Неба и Земли. И когда он опустил её в изумрудную траву, он словно бы сам стал солнцем, Светлым Дагдой, а она Боанн –Великой Богиней. И родится от этого союза могло лишь нечто поистине прекрасное. И она родилась – её Кейлин.
Она была последней, седьмой её дочерью, и ни одна ведьма не желает Седьмой родится. Ибо тогда уходит вся её сила, и переходит к наследнице, а сама ведьма начинает хиреть и стариться – ведь родилась она одновременно с Тутанхатоном, и может ли жить она без колдовства? Останутся ли прекрасными её ножки, коль им уже без малого две тысячи лет? Не увянет ли роза её губ? Не потухнет ли пламя волос?
Многие ведьмы выжигали своих дочерей, вытравливали, пили смертельные зелья, что так опасны для плода. Но как она могла? Ведь это была Кейлин, её Кейлин, её малышка.
И вот состарилась Каела. Больше не глядят ей вслед мальчишки, больше не уходит она каждые десять лет, чтобы жить в другой деревне. Чтобы люди не судачили, что она не стареет. Ушла она в пещеру, подобно старому троллю, состарилась, отцвела. Нет больше той красоты, что некогда озаряла Ирландию. На протяжении многих веков.
Некогда все были кругом влюблены в неё – а те, кто не влюблялся сам, того она приворожила. Ныне она никому не нужна. Страшная, старая, некрасивая, словно огородное пугало, доживает свой век. Лишь изрекло придут к ней безграмотные крестьяне, да девочка попросит приготовить любовное зелье. Порчу снять, боль унять, да зуб заговорить – вот и все её развлечения. А ведь некогда она плясала с прекраснейшими из королей на пирах богини Медб!
Зато Кейлин, девочка её, растёт и растёт. Как прекрасна она, до чего счастлива. Синеад и Фаона любят её, как родную. Своих-то детей нет у О’Лири. Налюбоваться на могут они на дочурку. И она вся сияет. Хорошеет день ото дня.
Изредка поглядывает в хрустальный шар Каела, на Кейлин любуется. Как больно, как тяжко, что нельзя навестить её! Кто бы принял к себе ведьмину дочку? Да никто! Сожгли бы её, спалили, да развеяли прах по ветру. Деточку её, ненаглядную.
Так и живёт Каела.
И не жалеет она. Не жалеет молодости своей, колдовской, безумной. Не жалеет что руки её – все в паутине вен, старые, дряблые. И не жаль ей роз на щеках. И не жаль ей пунцовых губ.
И никогда – никогда! – не коснётся она дочери своей. Не отдаст ей силы своей. Пусть она уйдёт, растворится, утонет в зелёных холмах. В холмах что насыпаны над полями битвы эльфов и фоморров. Уйдёт в Царство Подземное, к Крому Могильному, и двум Воронам его.
Пусть не коснётся Кейлин огонь. Огонь, что так больно кусает за пятки.
Второй раз её пытались казнить в 1661-ом, под именем Флоренс Ньютон. Правда, там было за что – она ведь тогда порчу и правда наслала. Ох, и не без греха была Каела, не без греха. В третий раз её приговорили к году тюрьмы – и четырём стояниям у позорного столба. Все эти случаи есть в анналах Ирландии – и так забавно читать про саму себя.
Но огонь её преследовал и до этого. Задолго до того, как Ирландия стала зваться Ирландией….
Ни за что и никогда она не пожелает своей дочери такую долю. Танцевать с эльфами, собирать золотосвечник и омёлу, и целовать прекрасных принцев – и стоять на кострах, ощущать как с тебя живой сдирают кожу, как тебе протыкают руки, чтобы убедиться, не ведьма ли ты.
«Будь счастлива, Кейлин, моё огненноволосое и разноглазое сокровище. А мне уже осталось немного. Не вспоминай про меня».
|
| |
| |
