тоже жду продолжения. начало интригует. много вопросов, которые требуют ответов...

пи.эс. не сердись за придирки по тексту. как лучше хотела...

Добавлено (12.01.2009, 12:14)
---------------------------------------------
Это вообще-то начало...

Летние фотосессии в детских загородных лагерях отдыха были любимым занятием Гляденина Олега Васильевича. Фотосъемки в школах и детских садах требовали больше усилий, приходилось делать кроме своих еще и обычные фотографии, стараться, чтобы детишки получались на них милыми и симпатичными. На таких съемках нужно работать двумя фотоаппаратами, простым, для клиентов, и главным, для себя, необходимо вести записи, дабы не перепутать кому и сколько фотографий напечатать и по какой цене. Нет, летом в лагерях фотосессии проводить гораздо приятнее!
За поворотом показались ворота детского лагеря. Гляденин остановился, достал из кофра фотоаппарат, ласково провел по нему рукой.
- Ну что, чудо техники, поработаем? - с усмешкой спросил он у фотоаппарата. Чудо не отвечало, лишь поблескивало на солнце металлическими деталями. На первый взгляд казалось, что Гляденин держит в руках обычный старенький фотоаппарат, что-то вроде «Зенита», но человек разбирающийся, понял бы, что это не простая штучка. На фотоаппарате не было ни названия, ни логотипа, ничего по чему можно определить изготовителя-производителя. Кроме того, рядом с кнопкой спуска находилась еще одна, черная, пластмассовая, непонятно для чего предназначенная. А уж если бы какой фотограф смог заглянуть «во внутренности» этого агрегата, то просто впал бы в ступор. Гляденин убрал фотоаппарат и направился к лагерю.
В беседке у входа скучали два паренька лет двенадцати – дежурные.
- Здравствуйте, ребята, - поздоровался Гляденин.
- Здравствуйте, - откликнулись мальчики.
- Проводите меня к начальнику лагеря.
- Да что тут провожать, - лениво сказал один паренек.- Вон видите красный кирпичный корпус? Прямо в центральный вход зайдете и сразу увидите его кабинет.
- Нет, уж вы проводите, - настойчиво повторил Гляденин и добавил, пристально глядя на второго молчащего мальчика.- Вот ты проводи, а то твоему товарищу лень. Тебя как зовут?
- Слава, и мне тоже лень, - ответил мальчик, но отправился с надоедливым посетителем.
Паренек неторопливо шел впереди фотографа, пиная сосновую шишку.
- Любишь играть в футбол? – спросил Гляденин.
- Не очень.
- А что любишь?
- Компьютерные игры.
- Какие?
- Warcraft, - мальчик повернулся к фотографу и хитро улыбнулся, - знаете такую?
- Нет.
- А какие знаете?
Гляденин пожал плечами:
- Да никакие.
- А зачем тогда спрашиваете?
Мальчик отвернулся и зашагал немного быстрее. Гляденин остановился, достал из кофра свой необычный фотоаппарат, навел его на ребенка. Настроив объектив, он добился, что в видоискателе был виден только стриженый затылок Славика, и нажал черную кнопку. Изображение в видоискателе стало серым, виден был лишь тонкий контур головы мальчика и маленькая темная точка внизу затылка.
- Есть, у всех есть, - неожиданно злобно прошипел фотограф и крикнул, - Славик!
Мальчик удивленно оглянулся, и Гляденин нажал спусковую кнопку. Раздался тихий щелкающий звук.
- Вы чего? – спросил Славик.
- Ничего. Сфотографировал тебя.
- Пойдемте быстрее, - попросил мальчик. – Мне нельзя с поста отлучаться надолго.
Но на самом деле не отлучка от ворот волновала паренька. Ему очень не нравился этот странный фотограф и хотелось отделаться от него как можно быстрее.

Гляденин зашел в кабинет директора лагеря и вежливо представился.
- Здравствуйте, Игорь Константинович. Меня зовут Олег Васильевич Гляденин. Я – фотограф из журнала «Наш город», приехал сделать серию снимков о детском отдыхе. Любовь Николаевна должна была вам позвонить, предупредить о моем приезде.
Директор отрицательно покачал головой.
- Добрый день. Но мне никто не звонил.
- Странно. Администрация заказала нам статью об организации детского летнего досуга, Любовь Николаевна должна была предупредить.
- Любовь Николаевна забыла, как ее зовут, а чтобы вспомнить и предупредить, это уж забыла три раза, - проворчал Игорь Константинович.
Гляденин про себя усмехнулся. Чиновница, на которую он сослался, отличалась крайней забывчивостью и стервозностью, поэтому связываться с ней никому не хотелось. На это он и рассчитывал, приехав в единственный оставшийся муниципальный лагерь.
- Вот мое удостоверение, - протянул он корочки директору. – Можете позвонить в управление.
- Да ладно, - директор махнул рукой. - Что вы намереваетесь у нас снимать?
- Счастливые детские лица.
- Понятно. Надеюсь, вы не собираетесь перебегать дорогу нашему фотографу: делать снимки отрядов, платные портреты и тому подобное?
Олег Васильевич замахал руками:
- Что вы, что вы! Корпоративная солидарность превыше всего! Я работаю по заданию редакции и ни шагу в сторону.
- Хорошо. Как вы собираетесь снимать? Собирать детей надо?
- Нет-нет. Я буду просто ходить по лагерю, смотреть, фотографировать детей в непринужденной обстановке. Ничего помпезного, все должно быть мило и душевно.
- Что ж, работайте. В час у нас обед. Милости просим. А сейчас позову Ирину Ивановну, нашу старшую вожатую, она вам покажет, что и где у нас находится.
- Нет, не надо. Я работаю в одиночестве, сам все посмотрю.
- Как хотите.
После того, как Гляденин ушел, директор разыскал физрука и попросил его приглядывать за фотографом.
- Странный он и неприятный какой-то. Если начнет снимать помойку или разбитый павильон – сообщи мне. Да и посмотри на его отношение к ребятам. Если что не так – пулей ко мне. Все-таки Любовь Николаевна мне не звонила.

Олег Васильевич возвращался в город довольный как никогда. Есть, конечно, есть темное начало у всех. У многих оно совсем маленькое, задавленное воспитанием, страхом, религиозностью, но он выпустит его, спасет, откроет. У всех есть, у всех! Жаль, что так мало времени смог он поработать, всего лишь полдня под пристальным присмотром физрука. Шестым чувством понял, что директор все-таки собирается позвонить Любови Николаевне, и пришлось срочно уезжать. Ах, сколько прекрасных возможностей было упущено. Но какие экземпляры он все-таки нашел! Например, тот мальчик с огромной черной меткой зависти, кажется, Эдик его звали. А та девочка с ангельским личиком и потрясающим по силе эгоизмом, задавленным суровым воспитанием в многодетной семье. Нет, день прошел не зря. Олег Николаевич смотрел в окно автобуса на проносящиеся мимо поля, и его рот кривился в неприятной улыбке.

Добавлено (12.01.2009, 12:17)
---------------------------------------------
А это продолжение.

Я не стала слушать рассказы про гадин, которые крутятся вокруг «золотого мужика», записала номер его мобильного, и, сердечно попрощавшись с билетершей, отправилась домой.
Там меня ждал неприятный сюрприз в виде записки на кухонном столе. В ней сын сообщал, что уезжает с друзьями на выходные на Ламановское озеро и вернется в воскресенье вечером. Добраться до озера было несложно, полчаса езды на маршрутке с центрального автовокзала, потом три километра по лесной дороге – и ты на месте. Место славилось тем, что с ранней весны и до глубокой осени там тусовались молодежные группы. По берегам озера в многочисленных палатках рекой лилась водка, курился конопляный дымок, шуршал в пакетиках белый порошок. Естественно, не обходилось без происшествий. Пара-тройка трупов за лето: кто утонул, кто дозу не рассчитал, кого по пьянке ножиком пырнули; несколько изнасилований – считалось само собой разумеющимся. Несколько раз милиция разгоняла тусовку, но всегда поднимался шум по поводу незаконности действий органов правопорядка, потом все затихало и возвращалось на круги своя. В городе это место называли Страной Дураков. И вот туда-то и поехал мой двенадцатилетний сын!
Я заметалась по квартире, переодеваясь и собирая вещи. Фонарик, газовый баллончик, складной нож… Я еще успею добраться до озера до темноты. Зачем я так долго болталась на этой дурацкой выставке! Выскочив из дома, я быстро пошла по Весенней улочке к ближайшей остановке, был шанс перехватить там нужную мне маршрутку. Сейчас уже октябрь, скорее всего они будут идти с автовокзала полупустые.
- Стой! Лена, стой! – послышался чей-то голос.
Я оглянулась. На перекрестке улиц Садовая и Весенняя стояла пожилая женщина в странной одежде и призывно махала мне рукой.
- Вы мне? – спросила я.
Женщина закивала.
- Простите, но мне некогда!
Я вспомнила эту женщину – местная сумасшедшая, часто стоит тут и что-то поет. Я пошла было дальше, но она снова крикнула.
- Лена, стой! Не ходи на Ламановское, Славика там нет!
Я по инерции сделала еще несколько шагов и остановилась. Стоп! Откуда она знает, как меня зовут? Откуда она знает, куда я иду и зачем? Откуда она знает про Славика? Я медленно подошла к странной женщине.
- Где Славик?
- Он здесь в городе. Он специально написал записку, чтобы ты уехала, а сейчас он с друзьями придет домой, и они будут там пить.
- А откуда вы это знает?
- Я много чего знаю. Про выставку знаю, про страшные фотографии знаю, про фотографа знаю.
- Кто вы?
- Ахалайка-махалайка, - усмехнулась женщина. – Тебе этого знать не надо. Ты бы лучше спросила, как тебе сына спасти.
- Как мне сына спасти? – машинально повторила я и тут же опомнилась. – Почему его надо спасать? Откуда вы все знаете? Вас подослали? Да что же это такое в конце-то концов?
Женщина, словно и не слыша моего крика, закрыла глаза, и заговорила тихо и монотонно:
- Он ходит по земле и сеет зло. Он вытаскивает чудовищ из самых потайных мест души и выпускает на волю. Тот, кто глянет в объектив его фотоаппарата, чьи глаза отразятся в проклятом стекле, попадает под власть монстров своей души, становится их вечным рабом.
- Гляденин? Тот самый фотограф?
Женщина заговорила чуть быстрее и громче, начала раскачиваться в такт своим словам.
- Те, кто попал в его сети, мучаются сами, мучают других, особенно тех, которых любят, губят их и гибнут сами. После смерти становятся рабами проклятого стекла, усиливая его мощь. Единственный выход спасти тех, кто еще способен сопротивляться монстрам, кто еще не полностью в их власти – разбить это стекло. Только это сможет остановить зло. Разбей стекло! Разбей стекло!! Разбей стекло!!!
Женщина кричала, но проходящие мимо люди не обращали на нас никакого внимания, словно ничего не видели и не слышали.
- Какое стекло? Где оно?
- Внутри его адского аппарата. Ты должна разбить его! Ты увидишь его и узнаешь, невозможно ошибиться, невозможно! Оно черное, оно искажает мир, оно портит его! Женщина замолчала, потом мрачно добавила, глядя на меня в упор:
- Разобьешь черное стекло – спасешь сына. Другого выхода нет.
Ее глаза затянули, поглотили меня, словно я упала в бездонный омут.
- Разбить черное стекло. Другого выхода нет, - повторила я.
- А теперь иди скорее домой. Они уже достаточно выпили, и твой Славик уже отравился. Сразу вызови «Скорую» и все будет хорошо.
- Отравился? «Скорую»?
Я опрометью бросилась домой. В комнате, служившей одновременно моей спальней и гостиной, расположилась веселая компания. На столе, на белой скатерти стояли две бутылки водки, нарезанная толстыми ломтями вареная колбаса на разделочной доске, обязательные для пьянки соленые огурцы и тарелка с хлебом. Судя по тому, что еще одна водочная бутылка уже валялась пустая на полу, гулянка была в самом разгаре. Вот только никто не веселился. Двое подростков с испуганными лицами стояли у стены, а третий судорожно тряс за плечи Славика, безвольно лежащего на диване.
- Славка, вставай, не валяй дурака, твою мать! – кричал парень, пытающийся привести моего сына в чувство.
Увидев меня, он отскочил от дивана и крикнул:
- Мы ничего с ним не делали! Он сам вызвался!
- Что вызвался? – не поняла я.
- Засосать лобастый!
- Он поспорил, что выпьет! А когда выпил – опьянел сразу в хлам!
- А потом встал и пошел в туалет, и упал. Мы его на диван положили!
Пацаны кричали все хором. Я поняла, что Славик, решив доказать старшим ребятам, что он тоже крутой, выпил стакан водки и потерял сознание.
- Пошли вон! Все! Быстро! – заорала я не своим голосом, подбегая к сыну. – Вон, сволочи, отсюда.
Пацанов как ветром сдуло. Славик дышал, пульс прощупывался. Я схватила телефонную трубку и стала вызывать «Скорую». Краем глаза увидела, как в комнату вошел один из ребят, схватил со стола бутылки и убежал.
- Да подавитесь вы своей водкой, - мысленно пожелала я им.
Что было потом, помню как в страшном сне. Приехавшие врачи приводили Славика в чувство, промывали ему желудок и одновременно костерили меня, что я плохая мать, не слежу за ребенком, устроила вертеп на дому и тому подобное. Я даже не пыталась возражать. Когда «Скорая» уехала, а измученный Славик уснул, я, положив под язык очередную таблетку валидола, еще долго сидела у кровати и смотрела на бледное лицо сына. Сон стер с лица раздраженно-злое выражение, присущее моему мальчику последнее время. Спящий Славик был спокоен и беззащитен.
- Разбить стекло! - вспомнила я слова сумасшедшей старухи. – Надо что-то делать. Начну с того, что позвоню Репочкину. Интересно, сколько сейчас времени? Не слишком поздно для звонка?
Я посмотрела на часы – было всего десять минут девятого.
- Какой сегодня ужасно длинный день! – подумала я, набирая номер Репочкина.
Разговор получился непростым. Я пыталась уговорить Егора Петровича убрать фотографию Славика с выставки, он отказывался, говорил, что не имеет на это права. После всех сегодняшних переживаний нервы мои сдали, и я расплакалась прямо в телефонную трубку. Репочкин испуганно спросил:
- Вы что там? Плачете что ли.
- Да.
- Не надо плакать, - попросил он. – Ну что вы в самом деле. Подходите завтра на выставку к двенадцати часам. Гляденин должен зайти, попробуйте поговорить с ним. Если он, как автор, даст согласие, фотографию мы уберем.
- Спасибо, Егор Петрович, я обязательно приду.
- Только не опаздывайте! Он всегда приходит точно к двенадцати и уходит довольно быстро.

Я так боялась опоздать, что пришла на выставку к одиннадцати часам. Егор Петрович уже был на месте. Любезная билетерша проводила меня к нему в кабинет, точнее в маленькую комнатку на задах экспозиции, заставленную шкафами с бумагами и заваленную картинами, рисунками, рулонами ватмана, коробками с масляными красками и прочими интересными вещами. Единственным незахламленным местом в этом помещении был письменный стол, на котором стоял компьютер и небольшой принтер. Сам Репочкин оказался полноватым мужчиной лет сорока пяти, с копной вьющихся темно-русых волос, густо подернутых сединой, всклокоченной бородой и очками в ужасной роговой оправе.
- Добрый день, присаживайтесь, - радушно предложил Егор Петрович, сгребая со стула кучу рулонов цветной бумаги. – Вот закупили для студии материалы, еще не разобрали до конца.
У меня зародилось подозрение, что в этой комнате никогда ничего до конца не разбирали, и здесь всегда царил вечный творческий беспорядок.
- Спасибо.
Я осторожно присела на предложенный стул. Репочкин заметил мой недоверчивый взгляд, брошенный на спинку стула, разрисованную яркими красками.
- Не бойтесь, не испачкаетесь, все давно уже высохло, - добродушно заметил он. – Это Леша Макаров пробрался сюда первого апреля и устроил такой сюрприз.
- Необычный у вас кабинет для директора галереи.
- А по-моему, самый подходящий кабинет для директора детской галереи, - ответил Егор Петрович, сделав ударение на слове «детской». – В этом же здании у нас еще и художественная студия расположена, естественно помещений им не хватает, часть вещей перекочевывает ко мне, на так называемое временное хранение. Да так и остается тут на вечное поселение.
Говоря это, Репочкин старательно запихивал рулоны на верх шкафа, между стеной и большой фигуркой собаки из папье-маше. Затолкнув последний, он облегченно вздохнул и плюхнулся в свое кресло перед компьютером.
- Егор Петрович, а нам обязательно разговаривать с автором? Нельзя просто взять и убрать снимок с выставки?
Я помнила слова билетерши о неприятном фотографе и очень не хотела с ним встречаться. Сегодня, при свете дня, вчерашний разговор с сумасшедшей казался мне страшным сном, призыв «разбить стекло» граничил с бредом.
- Ну что вы такое говорите? Как я могу убрать фото из экспозиции, - покачал головой Репочкин. – Это только автор может сделать.
- Ну почему? Вы же директор!
- Вот именно! – Егор Петрович наставительно поднял палец. – Директор, а не хозяин. Это же не частная лавочка, а муниципальное заведение, а я, по большому счету, служащий. Управление культуры обязало меня устроить выставку, автор заплатил за аренду, как я могу что-то убирать отсюда?
- Автор заплатил за аренду? Я–то думала, что авторам платят за участие.
- Ну, все не так просто…
Репочкин собрался было разъяснить мне тонкости работы галереи, но в этот момент, не выдержав тяжести рулонов бумаги, со шкафа с грохотом свалилась собака из папье-маше, а за ней весело посыпались разноцветные «материалы для студии». Мы вдвоем начали собирать рулоны и складывать на раскрашенный стул. Я подняла собаку.
- Егор Петрович, у собачки ухо откололось. Так жалко.
- Ну, ничего, положите ее на стол, я потом все исправлю.
Дверь комнатки приоткрылась и показалась голова билетерши.
- Егор Петрович, там этот пришел, - сообщила женщина.
- Оставьте все, потом разберем, - сказал мне Репочкин. – Пойдемте, поговорим с Глядениным.

Фотограф ходил по выставке и разглядывал свои работы. У меня сложилось впечатление, что он с ними разговаривал. На плече у него висел большой кофр из толстой кожи. Кофр был старый, потрескавшийся, и, судя по тому, как он оттягивал плечо фотографа, очень тяжелый.
- Добрый день, Олег Васильевич, - сказал Репочкин.
- Добрый, добрый, - заулыбался Гляденин, пожимая ему руку. – Ну, как проходит выставка? Что люди говорят?
- Люди разное говорят,- ответил Егор Петрович. – У Марии Анатольевны лежит книга отзывов, можете посмотреть. Вот, кстати, познакомьтесь - Елена Сергеевна, мама одного из мальчиков на ваших снимках. Она хотела бы с вами поговорить.
- Вот оно как! – Гляденин обрадовался. – Пойдемте, покажете мне вашего сына.
Мы подошли к злополучной фотографии. Олег Васильевич удовлетворенно кивнул.
- Да, хороший получился снимок, динамичный, и глаза очень выразительные.
- Я хочу попросить вас убрать его из экспозиции, - сказала я.
Гляденин перестал любоваться фотографией и пристально посмотрел на меня.
- Почему? Чем она вам не нравится?
- Понимаете, мне не нравится, как Славик получился здесь.
- Что именно не так?
Я почувствовала себя очень глупо.
- Мне не нравится снимок, - повторила я. – Он неправильный. У моего мальчика никогда не бывает такого выражения лица. И глаза… Это не его глаза.
Гляденин пристально смотрел на меня, молчал и чуть заметно улыбался. И тут до меня дошло, что он все прекрасно понимает, он знает, почему мне не нравится фотография, а сейчас просто издевается надо мной. Я разозлилась.
- Ваши фотографии изуродовали этих детей. У вас здесь не дети, а чудовища! Единственный нормальный ребенок – девочка-инвалидка. Вы не имеете никакого права так издеваться над детьми! Кто вообще разрешил эту ужасную выставку!
Гляденин расхохотался.
- Деньги, дорогая Елена Сергеевна, решают и разрешают все. А что касается фотографий детей, то я могу сказать, что вам в них не нравится. Я открываю истинную сущность персонажей снимков, их подлинное Я. Оно может быть задавлено воспитанием, окружающей обстановкой, другими внешними причинами. А я выпускаю его, освобождаю от условностей. На фотографиях вы видите детей такими, какие они есть на самом деле, и вы боитесь их, вы хотите снова вернуть их в клетку. Но они почувствовали вкус свободы и никогда не станут прежними.
- Ерунда, - сердито сказал Репочкин. – Полная ерунда.
- Нет, не ерунда, - возразил Гляденин. – Почему Елена Сергеевна так расстроилась, увидев здесь своего Славика? Только ли потому, что на ее взгляд фотография неудачная? Нет, разумеется, нет. Она расстроилась, потому что на снимке отображена истинная сущность мальчика. И вы ведь догадались какая, правда?
Оба мужчины посмотрели на меня. Репочкин растерянно, Гляденин с усмешкой.
- Догадалась, - с трудом выдавила я из себя.
- Ну и о чем вы догадались? – спросил Гляденин.
Я молчала, с ненавистью глядя на фотографа.
- Не хотите говорить? Ну и не надо, я сам скажу, - Гляденин снял очки и стал протирать платочком и без того чистые стекла. – Ваш мальчик станет убийцей. Рано или поздно он кого-нибудь убьет. И вы поняли это, лишь увидев его глаза на снимке. Ведь так?
- Если бы вы не сфотографировали его, то этого не было бы!
- Скорее всего, хотя стопроцентной уверенности быть не может.
- Снимите фотографию, - сказала я.
- Олег Васильевич, - вступил в разговор Репочкин, - давайте уберем этот снимок, раз он вызывает у Елены Сергеевны такие негативные эмоции. Давайте пойдем матери навстречу.
- Нет, - отрезал Гляденин. – Выставка закончится в следующие выходные. До этого времени ни одна моя работа не будет отсюда убрана.
- Нет, будет!
Я сорвала с плеча сумку и попыталась разбить стекло, которым была закрыта фотография. Но Репочкин неожиданно быстро среагировал, схватил меня за руку и оттащил от снимка. Гляденин даже не пошевелился.
- Если хоть одна работа будет убрана из экспозиции или испорчена, то я вас засужу, - сухо сказал фотограф, обращаясь к Репочкину. – Вы заплатите такой огромный штраф, что всю вашу богадельню прикроют. Учтите это и до свидания.
Он направился к выходу.
- Вы врете, - крикнула я ему вслед. – У девочки-инвалидки очень ясный взгляд, даже вы не смогли найти в ней преступной сущности!
- Она умственно неполноценная, - бросил Гляденин, выходя из зала.
- Да отпустите вы меня, наконец! – я вырвалась из рук Репочкина. – Вы слышали, что он говорил?
- Чушь собачью он говорил.
- Нет, это не чушь.
В зал вошли двое мужчин.
- Знаешь, это очень необычные снимки, - говорил один из них. – Я случайно сюда забрел – и обалдел. Решил, что ты должен это видеть. Вот посмотри на это, например. Вроде ничего особенного, центральная композиция…
- Пойдемте ко мне в кабинет, - сказал Репочкин, - там поговорим.

Егор Петрович усадил меня в свое кресло, а сам, покосившись на стул, заваленный рулонами с бумагой, остался стоять.
- Вы с ума сошли, Елена Сергеевна, - сердито сказал он. – Я разрешил вам поговорить с автором выставки, пошел вам навстречу, а вы что вытворяете?
- Мерзавец.
- Что?!
- Мерзавец этот ваш автор. Вы слышали, что он говорил про сущности?
- Ерунда.
- Нет, не ерунда. Вы знаете, что произошло с моим сыном после встречи с этим фотографом?
Я начала рассказывать Репочкину про Славика, про его изменившееся поведение, про встречу с Ахалайкой, про ее странные заявления. Егор Петрович слушал, хмыкал, недоверчиво вертел головой. Когда я рассказала про «кутеж», который устроил Славик с приятелями, и который предсказала сумасшедшая, Репочкин вздохнул:
- Это вы сами придумали?
- Нет, ничего я не придумывала. Если не верите, то идите и поговорите сами с этой женщиной. Я ей верю. И я разобью это самое черное стекло, и неважно, какую цену мне придется за это заплатить. А теперь мне пора идти. До свидания, спасибо за помощь.

Я взялась за дело основательно. Первое, что я сделала, это взяла на работе недельный отпуск за свой счет. Славик оклемался после отравления, чувствовал себя нормально и снова стал вести себя, как обычно, то есть хамить, драться с одноклассниками и допоздна пропадать на тусовках. Я старалась не обращать внимания на его выходки. Я думала только о черном стекле.
Репочкин как-то сказал, что фотограф приходит обычно к двенадцати часам, поэтому каждый день, полдвенадцатого, я садилась на лавочку недалеко от Галереи и ждала. Я хотела выследить, где живет этот человек, и попробовать украсть фотоаппарат. Определенного плана у меня не было, так как никогда в жизни мне не приходилось заниматься ничем криминальным. Как я собиралась выкрадывать кофр, я тоже не знала, но упорно выслеживала свою «жертву». Два дня Гляденин не появлялся. На третий день, без пяти двенадцать, фотограф с низменным кофром на плече вошел в здание. Я вскочила и хотела подойти поближе к Галерее, как сзади меня раздался голос:
- Добрый день, Елена Сергеевна.
От неожиданности я вскрикнула и обернулась. Передо мной стоял Репочкин.
- Что вы подкрадываетесь? – сердито спросила я. – Напугали меня до полусмерти!
- Извините, не хотел. Вы что здесь делаете?
- А вам какое дело? Гуляю я здесь. Люблю гулять в парке.
- Неправда. Вы выслеживаете Гляденина.
- А вам-то что? И вообще мне некогда тут с вами разговаривать. Прощайте.
Я отвернулась от Репочкина, досадуя на то, что он похоже, сорвал мне «охоту».
- Позавчера я говорил с той женщиной, - сказал он.
Я медленно повернулась.
- Что?
- Позавчера я говорил с той женщиной, - повторил Егор Петрович. – Она убедила меня помочь вам разбить черное стекло.
- Вы серьезно?
- Вполне. Смотрите, - он кивком указал на Галерею, - Гляденин уже ушел. Пойдемте ко мне, обсудим наши действия.
Я шла рядом с Репочкиным и недоумевала. То, что я поверила Ахалайке, было неудивительно. Во-первых, с моим сыном стряслась беда, а мать, пытаясь спасти ребенка, будет верить во все что угодно, и хвататься за любую соломинку; во-вторых, я всегда верила в различные мистические штучки. Но как он, серьезный мужчина, поверил сумасшедшей старухе? И вообще он был сегодня какой-то странный, совсем не такой, как в нашу прошлую встречу.
В кабинете Репочкин включил чайник, достал две разномастные чашки.
- Чайку? – предложил он.
- Да, спасибо.
Мы пили чай, и Репочкин говорил:
- Выставка заканчивает работу в пятницу. В субботу я буду демонтировать экспозицию. Обычно мне помогает кто-нибудь из организаторов и участников выставок, или работники галереи. В этот раз никого не будет, только я и Гляденин. Вы придете заранее и будете сидеть в чуланчике, где уборщица свое хозяйство хранит.
- В чуланчике?
- Да. Главное, чтобы он вас не увидел, иначе все сорвется. Он придет со своим фотоаппаратом, в этом я уверен, он никогда с ним не расстается. Но снимать фотографии со стен, вынимать их из рамок, с кофром на плече ему будет неудобно.
- Он его снимет, положит куда-нибудь, а я его украду.
Репочкин кивнул.
- Возьмете, и тут же уйдете из Галереи. Главное, чтобы все было тихо, и он вас не видел. Уходите подальше и курочьте этот агрегат как хотите. Возьмите с собой нож покрепче. Замок на кофре вы не откроете, он на ключик запирается, а клапан, где он крепится, сможете перерезать.
- Хорошая идея! – похвалила я.
Репочкин допил чай и смотрел в пространство куда-то мимо меня. Я чувствовала себя неуютно и поторопилась закончить это чаепитие.
- Во сколько мне подойти в субботу?
- Часикам к восьми. Гляденина я приглашу к девяти. Дайте мне ваш телефон, если что-то изменится, я вам перезвоню.
- Конечно. А у вас разве не остался мой номер от прошлого звонка?
- Сейчас проверю.
Репочкин стал рыться в карманах своей куртки, и тут я поняла, что в нем не так. Его движения были слишком плавные, говорил он гораздо медленнее, чем в прошлый раз, и за всю нашу встречу он ни разу не взглянул мне в лицо. Его взгляд все время куда-то ускользал, убегал.
- Старуха загипнотизировала его! – догадалась я. – Он пошел с ней поговорить, а она внушила ему, что он должен мне помочь! Ай да ну!
Мне стало страшновато, но отступать было некуда. Репочкин, наконец, нашел свой телефон.
- Да, ваш номер сохранился. Сейчас занесу его в список контактов.
- Отлично. Тогда до встречи. Накануне операции «Ы» созвонимся, - попыталась я пошутить.
Репочкин даже не улыбнулся.

В пятницу вечером Славик ушел на улицу. Я уже привыкла к его поздним прогулкам и не возражала против них. Хотя, если честно, даже если бы и возражала, он бы меня не послушал. Обычно сын возвращался около десяти часов вечера, иногда чуть позже. Я сидела, ждала его и бездумно пялилась в телевизор на очередное ток-шоу, даже не слушая, что говорят его участники. Я хотела только одного, чтобы быстрее настало завтра, чтобы, наконец, закончился весь этот кошмар. У меня не было ни малейшего сомнения, что если выполнить указание сумасшедшей старухи, то все вернется на круги своя. Я задремала и увидела, как ведущий ток-шоу вдруг повернулся ко мне и сказал:
- Шоу давно закончилось, а Славика все нет.
От этих слов я мгновенно очнулась. Шоу действительно завершилось, на экране уже мелькали титры какого-то фильма. Стрелки на часах застыли около полуночи. Славика дома не было.
Я быстро оделась и вышла на улицу. Обычно сын с дружками тусовался либо на небольшом пустыре около старых одноэтажных домов, либо в березовой посадке у железной дороги. Помедлив, я повернула направо, к пустырю, и быстрым шагом пошла по ночной улице. Навстречу брел пьяный мужик, шатаясь и бормоча что-то себе под нос. Увидев меня, остановился, картинно раскинул руки:
- Иди ко мне, красссавица, расцелую!
Я пробежала мимо него, услышала, как он вздохнул, выматерился. Я даже не испугалась его, поскольку мужик был пьян настолько, что толкни, и свалится.
Пустырь оказался тих и безлюден. На всякий случай, я прошла немного вперед, посмотрела за кустами, где лежала пара бревен. Никого. Пришлось разворачиваться и идти в обратную сторону – к железной дороге. Меня охватило нехорошее предчувствие, я уже не шла, бежала. Но до посадки я не добралась. Пробегая мимо одного плохо освещенного дворика, я заметила какую-то возню, услышала сдавленный крик. Тут же решив, что это бьют Славика, от страха я сначала замерла, а потом, совсем потеряв голову с воплем:
- Славик! Сволочи, отпустите его! А-а-а! – побежала в угол двора, откуда доносился шум, и где копошились тени.
В ближайшем доме открылось окно, и мужской голос громко крикнул:
- Пошли вон отсюда, козлы! Быстро, пока я ментов не позвал!
Тени бросились прямо на меня. Они выскочили из темноты под свет фонаря, и я узнала Славика и его дружков. Остолбенев от неожиданности, я смотрела на них, не желая верить своим глазам. Мой сын бежал первым, увидев меня, он чуть затормозил, но потом рванул еще быстрее.
- Славик, - только и могла прошептать я.
Кто-то из его дружков толкнул меня, и я упала около скамейки. Когда же поднялась, то пацанов и след простыл. Из темного угла двора, пошатываясь, вышел пьяница, встреченный мной некоторое время назад.
- С-сволочи, - сказал он. – Ведь до смерти могли забить, гады. Мобильник украли, совсем новый.
Из его разбитой губы текла кровь, куртка была сильно испачкана.
- Жена убьет за куртку и за мобилу, - пожаловался он и, покачиваясь, стал пытаться отряхнуть грязь с одежды.
Мне ничего не оставалось, как идти домой. Славик вернулся раньше меня и уже лежал в кровати. Я вошла к нему в комнату и зажгла свет.
- Мам, ты чо? – завопил он. – Я уже сплю!
- Спишь? – переспросила я. – Неужели? А пьяного ты во сне бил, мерзавец?
Он лежал, натянув одеяло до глаз, и молчал.
- Молчишь? Как ты вообще мог так поступить? Ты хоть соображаешь, что ты делаешь, гад? Что молчишь? Чья это была идея?
- Какая разница!
- Ты в тюрьму захотел? Да? Надоело жить нормально?
- Я несовершеннолетний.
- Ну и что? Для таких тоже есть колонии, там так же как в тюрьме.
- Колька сказал, что нас не тронут.
- И ты поверил, дурак?
- Я не дурак! – крикнул Славик.
- Был бы не дурак, там бы не находился!
- Он пьяный был совсем! Он все равно нас не запомнил и не узнает!
- Да разве только в этом дело? – я не находила слов. – А если на тебя вот так нападут, изобьют, ограбят? Тебе понравится? Как ты вообще мог на это пойти?
- Да пошла ты!- истерично закричал Славик. – Хватит меня воспитывать!
Я вынула из кармана его джинсов ключи от входной двери.
- Считай, что ты под домашним арестом.
- Я все равно убегу!
Я выключила свет и вышла из комнаты. У нас было три комплекта ключей: один у меня, один у Славика и запасной. Я собрала все ключи и положила к себе в сумку. Завтра запру сына в квартире, пока буду воевать с Глядениным. Для меня свет клином сошелся на проклятом стекле, я была уверена, что все беды от него, и как только я его разобью, все будет как раньше. Ночь прошла в тяжелой полудреме. Я боялась уснуть, прислушивалась к настоящим и кажущимся мне звукам, доносящимся из комнаты сына, время от времени впадая в полузабытье.
В полседьмого противно заверещал будильник. Пошатываясь, я притащилась на кухню, чтобы выпить чашку крепкого кофе. Перед уходом я заглянула в комнату сына. Славик спал или делал вид, что спал. Я заперла входную дверь и отправилась в галерею.
Когда я приехала, Репочкин был уже там. Он ходил по маленькому вестибюлю туда-сюда, словно заведенный. Движения Егора Петровича были неспешные, плавные, и как и несколько дней назад, он ни разу не встретился со мной взглядом.
- Хотите чаю? – спросил он.
- Нет, спасибо, какой уж тут чай.
- Вы все помните, что надо делать?
- Да.
- Нож взяли?
- Нож? Какой нож? Ах, да! Нож! Конечно, взяла.
Я открыла сумочку, показала ему свой самый лучший столовый нож, завернутый в кухонное полотенце. Еще битых полчаса мы с Репочкиным слонялись по галерее, не заходя в зал с экспозицией, обменивались односложными бестолковыми репликами и не находили себе места от волнения. Без двадцати девять я заняла свой пост в каморке уборщицы. В этом закутке стояло несколько ведер, веник, швабра, на стене на крючке висел синий замызганный халат и старая куртка. На небольшой полочке вдоль стены разместились несколько баночек-коробочек с моющими средствами. Егор Петрович принес из своего кабинета раскрашенный стул, но когда поставил его в чуланчик, там оказалось слишком тесно.
- Унесите вы его, - сказала я. – Не дай Бог, зацеплю им что-нибудь, загремит тут все и полетит наш план к чертям собачьим.
- Вы правы, - вздохнул Репочкин, - но я хотел, чтобы вам удобнее было.
- Времени уже много, Егор Петрович.
- Да, пожалуй. Вы вот что сделайте, - он взял пояс от куртки уборщицы, обвязал его вокруг дверной ручки. – Держите.
- Зачем это? – я, недоумевая, взяла пояс.
- Вы будете придерживать дверь за него, она кривая, рассохшаяся, может от сквозняка или от толчка открыться. А рукой нельзя, Гляденин в щель может заметить руку. А снаружи на скобе пусть висит вот этот замочек для маскировки. Петли я смазал, так что дверь не скрипнет.
- Вы уверены, что нужно столько предосторожностей?
- Абсолютно уверен. Все, закрывайтесь, он скоро придет.
Я не стала возражать и, прикрыв дверь, притихла в чуланчике. Репочкин отправился в зал с фотографиями, стал потихоньку снимать работы и ставить их вдоль стены. Между дверью и косяком была довольно большая щель, в нее был виден стол в вестибюле, фотография троих детей и вход в выставочный зал. Время тянулось медленно-премедленно. Сумка то и дело соскальзывала с плеча, и я положила ее на полку рядом с порошками. Через несколько минут мне вдруг стало мерещиться, что Юля, Костя и Петя со снимка смотрят прямо на меня.
- Они видят меня, и когда фотограф придет, расскажут ему обо мне, - мелькнула шальная мысль.
Меня охватил липкий тягучий страх, заныло под левой лопаткой.
- Ты с ума сошла, - одернула я саму себя. – Что за бред в конце концов!
Зазвенели китайские колокольчики, кто-то вошел в галерею.
- Вот оно. Начинается, - подумала я.
- Здравствуйте, Олег Васильевич, - Репочкин поспешил навстречу фотографу.
- День добрый. Как тут у вас? Без эксцессов?
- У нас все хорошо. К сожалению, так получилось, что рабочих сегодня нет, экспозицию придется демонтировать нам с вами вдвоем. Я уже начал потихоньку.
- Ну что ж, вдвоем так вдвоем.
Я увидела, как Гляденин со своим неизменным кофром на плече зашел в зал.
- Олег Васильевич, зачем же вы кофр на пол поставили? – донесся до меня голос Репочкина. – Вдруг заденем или еще что? Да и не так уж тут чисто. Поставьте на стол в вестибюле.
- Там дверь входная открыта.
- Так мы ее закроем, какие проблемы?
Репочкин и Гляденин вышли из зала. Егор Петрович отправился к двери и закрыл ее на ключ. Фотограф неохотно поставил кофр на стол и, повернувшись ко мне спиной, сказал Репочкину, показывая на снимок своей ужасной троицы.
- Вот моя самая любимая работа из этой серии. Хороши, не правда ли?
- Мне сложно оценивать фотографии, - ответил Егор Петрович, даже не взглянув на снимок. - Я не большой специалист в этом деле.
Гляденин рассмеялся и продолжил любоваться снимком.
- Они расскажут ему про меня, - снова подумала я. – Он найдет меня, и все пропало.
Неожиданно, словно услышав мои мысли, Олег Васильевич обернулся и посмотрел на мой чуланчик. В какое-то мгновение мы встретились с ним глазами. В ужасе я отпрянула вглубь закутка. Сердце заколотилось так, что мне казалось, его стук слышен во всей галерее.
- Олег Васильевич, где вы? Помогите мне, - послышался голос Репочкина из зала экспозиции.
- Иду, иду, - нехотя откликнулся Гляденин.
Я перевела дух. Подождав пару минут и немного успокоившись, посмотрела в щель. Фотографа в вестибюле не было. Я понимала, что мне пора выходить из чуланчика и осуществлять задуманное, но ноги словно приросли к полу и отказывались сделать хоть шаг.
- Олег Васильевич, хватит любоваться Славиком, - донесся до меня громкий голос Репочкина. – Давайте идите сюда, в этот угол.
- Это же он мне сигнал подает, - поняла я и, переборов страх, вышла из закутка.
Я шла на цыпочках, мягкие подошвы кроссовок давали мне возможность двигаться практически бесшумно. До меня доносился голос Егора Петровича - Репочкин командовал фотографом: перехватите руку, ставьте сюда, нет-нет правее. Говорил он нарочито громко, подстраховывая меня. Подойдя к столу, я схватила кофр и осторожно двинулась к двери.
- Хватит вам кричать, Егор Петрович, - вдруг раздраженно воскликнул Гляденин. – Что с вами сегодня?
Я не слышала, что ответил Репочкин, потому что в два прыжка подскочила к двери. Егор Петрович хоть и возился у входа, демонстрируя Гляденину, что запирает дверь, на самом деле оставил ее открытой. Я уже было взялась за ручку, как подняла голову и увидела китайские колокольчики. Мы совсем про них забыли! Легчайшая конструкция из полых трубочек звенела от любого сквознячка, малейшего дуновения воздуха. Я выскользнула наружу, чуть-чуть приоткрыв дверь, и медленно, по сантиметрику, стала закрывать ее. Трубочки зашевелились, закачались, но так и не звякнули, не выдали меня.
Не мешкая, я выбежала из парка, повернула направо во дворы старых пятиэтажек. Кофр был словно из литого чугуна, и мне казалось, что с каждым шагом он становится все тяжелее и тяжелее. Первый двор был большой и довольно открытый, там в песочнице копошились малыши, за которыми пристально следили мамы и бабушки. Во втором дворике, маленьком и безлюдном, за кустами шиповника я обнаружила дощатый стол с двумя скамейками. Судя по бычкам, пивным банкам и прочему мусору, валяющемуся вокруг, по вечерам здесь играли в домино и карты мужики из окрестных домов, а по ночам молодежь предавалась своим развлечениям. Полуоблетевшие кусты немного скрывали стол от тех, кому вздумалось бы пройти по двору, здесь я и решила остановиться.
Кофр стал еще тяжелее, и я с трудом водрузила его на стол. Только сейчас я с ужасом поняла, что моя сумка вместе с ножом осталась на полке в чуланчике. Растерянно смотрела я на черное кожаное чудовище, стоящее передо мной, и казалось, что оно безмолвно посмеивается. Постепенно растерянность сменилась злостью.
- Ну нет! Так просто ты от меня не отделаешься!
Я огляделась вокруг и увидела то, что нужно – осколок бутылки с острыми краями. Разумеется, пилить толстый кожаный язык этим стеклом можно было до утра, но нитки, которыми был пришит клапан, поддавались гораздо легче. Я так старательно кромсала их, что порезала пальцы об острые края стекляшки. Но обращать внимание на порезы времени не было. Гляденин в любую минуту мог обнаружить пропажу драгоценного фотоаппарата, и если он меня найдет, то мне не поздоровится. Но самое ужасное, что я не смогу выполнить то, для чего все затевалось – разбить черное стекло. В конце концов, я перепилила все нитки, оторвала клапан и с замиранием сердца подняла крышку.
Грубый кофр из толстой кожи изнутри был отделан изысканным черным бархатом. Между кожей и тканью находилась мягкая прослойка, чтобы предохранить содержимое кофра от толчков и ударов. И в этом бархатном великолепии, на мягком черном ложе поблескивал старенький, ничем не примечательный фотоаппаратик. В какой-то момент я даже испугалась, а вдруг это не тот аппарат? Достав из кофра, покрутила его в руках. Вроде ничего особенного, только вот нигде нет ни названия, ни логотипа.
- Что же мне делать с тобой? Как разбить тебя? – спросила я у фотоаппарата. – Ну, давай начнем по-простому.
Я вышла из-за кустов и с размаха швырнула аппарат на пересекающую двор дорожку. Одновременно раздались характерный звук удара металла об асфальт, хруст пластмассы и истошный женский крик. От неожиданности я подпрыгнула на месте и испуганно огляделась. Двор был пуст и безлюден. Фотоаппарат неподвижно лежал на асфальте, от него отвалилось несколько металлических штучек. В месте соединения объектива с корпусом образовалась трещина, и из нее сочилась черная, густая, отвратительно пахнущая жидкость. Я пнула по объективу ногой, он окончательно отломился и покатился вдоль дорожки. Оставшийся корпус с дырой и вытекающей из нее жидкостью был похож на череп с зияющей глазницей. Мои познания в технике были минимальны, но даже я знала, что из нормальных фотоаппаратов ничего не выливается, особенно в таких количествах. Подобрав палку, я подцепила ею останки дьявольского изделия и отбросила далеко в кусты. На асфальте осталась только лужа вонючей пузырящейся жидкости.
Объектив в это время скатился с дорожки и лежал среди опавшей листвы, злобно поблескивая глазом-линзой. Превозмогая безотчетный страх и отвращение, я осторожно подняла объектив и вернулась к столику за кустами, чтобы не стоять посреди двора.
- Надо разбить черное стекло, - повторила я слова старухи. – Но как?
Оглядевшись, я увидела обломок кирпича.
- Отлично, это то, что надо!
Я поставила объектив на стол и, придерживая рукой, несильно ударила по нему кирпичом. Раздался стон, я в ужасе замерла, уставившись на стекло. Оно даже не треснуло, лишь на темной поверхности появилась маленькая царапина.
- Ты живое? – замирая от страха, спросила я у него.
Мне понадобилось несколько минут, чтобы собраться с духом и нанести еще один удар. Второй раз я стукнула сильнее. Снова раздался стон и на стекле появилась царапина побольше. Сжав зубы и стараясь не обращать внимания на стоны и крики, я начала бить по нему изо всех сил. При одном ударе пластмассовый край кольца, охватывавшего линзу, откололся, кирпич соскользнул и рассадил мне палец. Завопив от боли, тряся пораненной рукой, я отбросила объектив, и он упал со стола на землю. Разъяренная, я присела на корточки и со всей дури стала долбить по нему кирпичом. Мои старания увенчались успехом: пластмассовый объектив раскололся, и из него выпало изрядно поцарапанное, но целехонькое, без единой трещинки темное стеклышко. Сгоряча я ударила по нему пару раз, но оно не пострадало, лишь вдавилось в землю. Я подняла его и стала рассматривать. Черное стекло мало походило на обычную линзу от фотоаппарата, а больше напоминало причудливо ограненный прозрачный темный камень. Одна его сторона была гладкой и скругленной, как обычная линза, зато вторая сверкала сотнями маленьких граней. Камень уютно лежал на ладони, приятно холодил ее, красиво и заманчиво переливался в солнечном свете, и в какой-то момент мне вдруг стало жалко его разбивать.
- Интересно, что видел через него Гляденин?
Поддавшись порыву любопытства, я подняла черное стекло к глазам и посмотрела сквозь него на двор.
Солнечный свет померк. Пропали яркие краски золотой осени. Дома покосились, окна в них стали грязными, заклеенными газетами, многие были разбиты, а на первых этажах даже заколочены досками. Высокие стройные деревья превратились в согнутых, прижатых к земле уродцев, их ветви тянулись к мрачному темно-серому небу, как скрюченные руки умирающих. Асфальтовая дорожка искривилась, покрылась трещинами и выбоинами. Из-за угла дальнего дома вышло высокое, сутулое существо с тонкой, вытянутой вперед шеей, на которой сидела маленькая голова с выпученными глазами. Длинные руки свисали ниже колен, словно высохшие плети. Существо повернуло голову и посмотрело в мою сторону. Увидев меня, оно замерло и, вытянув в моем направлении руку-плеть, громко и противно зашипело.
В ужасе я отпрянула от стекла, чуть не уронив его. В глаза мне ударил солнечный свет, вокруг росли обычные деревья, возвышались обычные дома, небо было голубое, дорожка ровная. И на этой дорожке в дальнем конце двора стоял и с дикой ненавистью смотрел на меня Олег Гляденин.
На несколько мгновений мы оба окаменели. Я очнулась первая и бросилась прочь, сжимая в руке черное стекло. Стремглав пробежав соседний двор, я вылетела на улицу и чудом не попала под вывернувший из-за угла трамвай. Тут меня осенило, как уничтожить чертову линзу.
- Да! – не в силах сдержаться, крикнула я.
Стоявшие на тротуаре две девочки-подростки покосились на меня и захихикали. Одна из них выдувала большой розовый пузырь из жвачки. Я сунула руку ей в лицо и страшным голосом заорала:
- Выплюнь! Быстро!
От неожиданности девчонка мгновенно выплюнула в мою ладонь теплый комок. Я выскочила на трамвайные пути и прикрепила жвачку с линзой к рельсу. Липкая розовая гадость не даст соскользнуть черному стеклу, когда на него наедет трамвай. Сама же, перебежав через рельсы, остановилась неподалеку. В это время из дворов вылетел Гляденин. Меня спасло то, что он задержался у стола, рассматривая осколки фотоаппарата в тщетных поисках своего главного сокровища. Я подняла сжатую в кулак руку и повертела ею, как бы поддразнивая своего преследователя. Но он не спешил. Пристально глядя на меня, он стоял на тротуаре и словно прислушивался к чему-то. В какой-то момент мне показалось, что я слышу тонкий писк на грани слышимости.
- Стекло зовет его на помощь! – догадалась я и громко крикнула. - Эй! Фотограф без фотоаппарата! Иди сюда, у меня есть то, что ты ищешь!
Девчонки глупо заржали, стали показывать на меня пальцами и вертеть у виска. Их поступок был мне только на руку, так как они мешали Гляденину разобрать, откуда идет звук. Поэтому он и рявкнул на них:
- Заткнитесь, дуры!
Но они не заткнулись, наоборот, одна девица крикнула:
- Осторожней дядя, фильтруй базар!
После этих слов девчонки захохотали еще сильнее. Фотограф зашипел от ярости и, сжав кулаки, повернулся к ним.
- Эй! Старый козел, что пристал к молоденьким? Иди лучше ко мне! – заорала я изо всех сил.
Издалека донеслось характерное громыхание трамвая.
- Трамвайчик, миленький, - взмолилась я про себя, - пожалуйста, быстрее.
Олег Васильевич не обращал на меня никакого внимания. Он снял очки и посмотрел на девиц, под его тяжелым взглядом они сразу перестали смеяться.
- Пошли прочь.
Фотограф сказал это негромко, я не столько услышала, сколько почувствовала его слова. Вместе с этим он издал глухое страшное шипение, изо рта выскользнул узкий раздвоенный язык. Побелевших от ужаса девчонок как ветром сдуло. Гляденин снова начал прислушиваться. Трамвай приближался слишком медленно. Я сделала несколько шагов к фотографу.
- Что же ты не идешь ко мне? У меня есть то, что ты ищешь, смотри!
Я снова подняла вверх сжатую в кулак руку.
- Врешшшь! У тебя его нет, - то ли сказал, то ли прошипел Олег Васильевич.
Я подошла еще ближе, между нами оставались только рельсы. Я изо всех сил старалась не смотреть в ту сторону, где было прилеплено проклятое стекло.
- Кто ты? – спросила я первое, что пришло в голову.
- Какая тебе разница? – злобно прошептал Гляденин. – Ты все равно проиграешшшь. Твой сын станет матереубийцей, это предопределено. Отдай моё стекло!
- Я его уничтожу и ничего не произойдет!
- Но ты не сможешшшь его уничтожить!
- Смогу!
В этот момент я не выдержала и покосилась туда, куда мне нельзя было смотреть. Фотограф перехватил мой взгляд и увидел свое сокровище. Лицо его исказилось ужасом. Он метнулся к стеклу, и в это время из-за угла с грохотом вылетел трамвай. Одновременно раздались скрежет и визг тормозящих колес, полный безысходного ужаса вопль Гляденина и пронзительный женский крик. Я успела отпрыгнуть в сторону и теперь стояла столбом не в силах пошевелиться. Пассажиры трамвая вскочили с мест и прижались к стеклу с противоположной от меня стороны. Вагоновожатая буквально вылетела из кабины, но как-то очень быстро вернулась назад. Бледная с трясущимися губами, что-то шепча, она судорожно начала дергать рычаги. Противно заскрежетав, трамвай уехал. Когда меня миновал последний вагон, я увидела Гляденина, стоявшего на коленях у рельсов. Он поднял голову, и я поняла, почему так быстро вернулась вожатая. С почерневшего лица фотографа на меня смотрели безумные белесые выпученные глаза, изо рта свисал тонкий раздвоенный язык. Руки, протянутые к серо-розовой лепешке на рельсе, были тоже почти черные, со скрюченными пальцами и длинными кривыми когтями. Существо издало тихое шипение. Я не верила своим глазам. Люди, остановившиеся неподалеку из-за шума и криков, смотрели на него, переговаривались, но никто не решался подойти. Постепенно существо снова стало фотографом Глядениным: кожа вернула свой обычный цвет, изменились руки, исчез змеиный язык. Олег Васильевич зачем-то потрогал размазню из жвачки и осколков на рельсе, тяжело поднялся и вздохнул.
- Я не успел совсем чуть-чуть, прости меня. Если сможешь. Я себя простить не смогу.
Он тщательно отряхнул испачканные брюки и, даже не взглянув на меня, пошел вдоль трамвайных рельсов. Я стояла и смотрела ему вслед. Эта трамвайная линия вела на старое городское кладбище. Гляденин шел, никуда не сворачивая.
- Он возвращается туда, откуда пришел, - подумала я, и от этой мысли мне стало не по себе.
Я отправилась назад в галерею. После пережитого нервного напряжения, после беготни по дворам, я чувствовала себя старой замученной развалиной. Ноги отказывались идти, снова появилась тянущая боль под левой лопаткой. Мне очень не хотелось возвращаться во двор, где валялись останки фотоаппарата, и из-за этого пришлось сделать небольшой крюк.
Я вошла в галерею. Первое, что бросилось мне в глаза, это небольшая лужа крови у стола в вестибюле.
- Егор Петрович, вы здесь? – испуганно крикнула я, подходя к столу на ватных ногах.
Боль под левой лопаткой стала сильнее, начала кружиться голова.
- Елена Сергеевна? – Репочкин вышел из зала экспозиции. – Ну что? Разбили? Да на вас лица нет.
Голова Егора Петровича была кое-как перевязана бинтом, на котором алело большое пятно. Когда я увидела кровь, перед моими глазами все поплыло, ноги подкосились, и я начала медленно падать, пытаясь удержаться за стол.
Последнее, что я услышала, был громкий крик Репочкина:
- Елена Сергеевна!!!