Если серьезно - проредить и сильно. Понимаю, в чем трабл -у тебя рассказ от первого лица, соответственно, герой сам из этой же "языковой группы". Проще было бы, если б рассказ велся от лица автора, тогда можно было бы славянизмы пустить в речь героя, в его мысли и переживания, а все остальное сделать более классичным, но ты, как я поняла, не ищешь легких путей. Надо подумать, как бы тебе поинтереснее выкрутиться из созданного тобой же лабиринта.

Добавлено (19.12.2008, 23:44)
---------------------------------------------

Добавлено (21.12.2008, 14:16)
---------------------------------------------
А вот - начало того же самого. Думаю предыдущий текст использовать в виде воспоминаний о жизни, во время обустройства жилиша и среди эпизодов работы... Какие мысли?

“ Боги- Созидатели оставили этот мир.
Словно соревнуясь друг с другом в искусности, как оспаривающие главенство мастера-ведовиты ремесел, создавали они его в начале.
Гохр долго всматривался в бесформенный кусок сущего. Затем раздул горн и, отковав несколько сверкающих пластин, склепал их воедино. Дивной формы получился сосуд. Спаяв края, витиеватой сканью горных хребтов да кряжей скрыл ремесленные швы. Искусной чеканкой нанес сложные вьющиеся узоры и контуры мест. Чернью, золочением да серебрением укрыл места разные, наслаивая да переплетая их. Закончил, да и отставил заготовку в сторону, поместив внутрь оставшиеся после работы, неостывающие угли горна, да кусочки исходного сущего с перемешанными в беспорядке полном рудами, да пустыми каменьями.
Бирюзой озер, небесной глазурью да эмалью океанов, украсила его Лиея. Согрела своим дыханием каждую пядь за кропотливой да тонкой работой, рождая ветры. Не раз, окропив мир потом старания да усердия, стирая неудавшееся и вновь создавая новое, породила благодатные дожди и сметающие ливни. Окончив работу и потеряв к ней интерес, собрала все, что осталось неиспользованого, да и поместила внутрь сосуда. И были там многие искрящиеся камни, зернь песчаная, да тесто первотворное. Мягкое и податливое в руках умелых. Много прочего незнаемого, помогающего искусной мастерице.
Рада Жива! Любовалась. Поворачивала созданное так и эдак, напевая песнь живородную, с интересом осматривала она сосуд и нарекала его. Наполняла смыслом каждый изгиб узора. Касаниями своими, даря благость да новь непостижимую сотворенному. Многое время занимала поделица. И в радости и в печали брала она ее в руки. И стали дни. И светлыми либо темными были они. И зашелестели травы. И поднялись леса дерев первых, но многих. И завертелось все, переплетаясь и взаимопроникая друг в друга. Родилась жизнь недвижимая, и засиял мир переливами да манить стал красотой своей цельной да особенностями разными.
Дивились Созидатели сотворенному, да и спустились в мир. И направились они в разные стороны. Долго смотрели на дело рук своих, да радовались. А после семи ден, встретились вместе и заспорили. Кому клеймо свое, ставить первому. Чье мастерство да сила, выше прочих. И не пришли ни к чему. А порешили так поступить - пусть срок спор решит, да подобные им детища обретут силу жизни и, сами поделят главенство в обретенном мире. Так и сделали.
И взяли они понемногу из остатков, что внутрь кувшина ссыпаны были. Гохр - угли негаснущие, Лиея - бирюзу да глазурь небесную, Жива же - завиток волос своих русых. Размололи все в мельнице, да и выдули вместе пыль мелкую в пределы созданного.
И там где подобное чужеродного касалось, появились зверье чудесное в великом множестве, создателям посвященное. И разными были они. И видом своим и сутью и мудростью.
А там где подобное касалось подобного, явились к жизни Первобоги. Первые, а потому наделенные силой божественной Созидателей. И создавали они расы и народы, являясь праотцами их, по подобию своему.
А Боги- Созидатели оставили этот мир.
И какой смысл не вкладывался бы в слово “оставили”, он будет абсолютно верен. Оставили его там, где создан он был вначале. Поставив на страже двух Витязей вновьсозданных из Первобогов. Первый - Сварояр. Вручили ему золотой, раскаленный щит несокрушимый - Солнце, дарящий благостный свет всему сущему и подпитывающий силами живительными, поверхность освещаемую. Второй - Дивновед. Ему вручили саблю, обращающуюся в щит при надобности. И свет их- дарует мудрость да знания всякие. Но не направляет в их использовании. И может употреблен быть свет тот, как ко благости, так и во злобу.
Оставили Боги-Создатели и присутствием своим, мир этот.
Вот и закипела, забурлила жизнь во многих проявлениях своих, и было это так давно, что не придумано еще число таково...”
***

Словно бесформенный ворох тряпья, он кубарем вылетел из зарослей орешника, споткнувшись о притаившийся в траве, заросший мхом камень. Падение оказалось не слишком болезненным, ведь сразу за границей леса, в месте, где он оказался, начиналось высокое разнотравье, наполняющее округу терпкими и пряными запахами, кружащими голову.
Но сейчас - не до того. Нужно было поскорее убраться подальше из еще совсем недавно бывшего родным и уютным, леса. Поднявшись на ноги, тяжело дыша и сбиваясь на хрип, он немного постоял, сгорбившись и уперев руки в колени. Затем, почти приведя в порядок сбившееся дыхание, припадая на ушибленную ногу, насколько возможно быстрым шагом, двинулся прочь от границы леса.
Осознание того, что ему все же удалось выскользнуть из наполненной ужасами чащи невредимым, пришло не сразу. Однако когда он все же это понял, то растерянность, граничащая с отчаянием, а также усталость от долгого и спешного бегства навалились на плечи неподъемной ношей. Остатки сил, стали быстро покидать тело. Саднили и кровоточили распухшие, исстеганые ветвями руки и лицо. Невыносимо болела ушибленная о камень нога, а потому, добравшись до реки, он упал на теплый, уже нагретый поднимающимся солнцем песок и не в силах более сдерживаться, зарыдал в голос.
Слезы - облегчения не приносили. Ужас вновь ожил в сердце, нахлынул леденящей волной, снова и снова прокручивая произошедшее недавно перед мысленным взором. Вот Клест Скоробор, следопыт и лучший охотник деревни Погорное Заселище, снова и снова пускающий горящие стрелы, в стену черного тумана. А из нее вновь и вновь вырастают тянущиеся к нему призрачные длани. Кловырь Ратобой, кузнец- наставник, держащий в одной руке горящий смоляной факел, а в другой - увесистый чекан, в бешеном ритме плетущий боевой танец, отмахиваясь от тощих и высоких теней с горящими словно уголья, красными глазами. Вот он оборачивается и истошно кричит: “Вон из леса! Спешите если жизнь дорога!”
Вот они с Милютой, растеряно пятящиеся от лиха, пришедшего со стороны родной деревни и оцепеневшие от ужаса, увидев, как Клеста с опутанными корнями ногами вздергивает в воздух, а там разрывает в кровавые клочья, бросаются наутек.
Вот он в спешке оборачивается и видит, как тени свалили Кловыря, вырвали у него из рук чекан и за мгновение высосали его, превратив в иссохший труп, тут же поднявшийся и, двинувшийся вслед беглецам. Милютка, бегущий рядом и, вдруг исчезнувший, словно провалившийся сквозь землю... И вот он совсем один, продирающийся сквозь лес, спотыкающийся и вновь встающий на ноги, ничего не соображающий, твердящий одно слово: “Прочь!”.
Невыносимая вонь вокруг, жуткие звуки и голос... Далекий. Тихий и почти безжизненный. Еле слышные слова с ускользающим смыслом:
“Ляг. Усни.
Завораживают ветви мягким шепотом.
Будут дни.
Будет кровь и смрад болот с кикимор хохотом...”
И что-то еще, но не разобрать...
Истошный крик неведомой птицы и различимые краями глаз тени, стелющиеся справа и слева, стремящиеся заключить свою жертву в кольцо...
Слезы кончились.
Веки отяжелели и начали слипаться. Неумолимо клонило в сон, которому он и не стал сопротивляться, согревшись на песке и почувствовав себя в относительной безопасности.
Свежевит-Дуновей - легкий порывистый ветерок с реки, сдувал с лица подростка непослушные, слегка вьющиеся, русые волосы, которые тут же возвращались на прежнее место. Пропущенный сквозь них тонкий, налобный, кожаный шнурок, мешковатые холщовые штаны с аккуратно пришитыми на коленях кожаными же накладками, а также широкие плечи и крупные узловатые ладони, выдавали в спящем юноше - человека ремесленного, не понаслышке знающего, что такое тяжелый, каждодневный труд.
Сварояр - невидимый дозорный волхв-витязь, давший людям знания и научивший ко всякому делу приспособить дар-огонь, поднимался все выше и выше по небесному холму, неся в руках раскаленный, дарующий благостный свет, щит- Солнце. Тени от прибрежных кустов ивняка, становились все короче и светлее. Но совсем не так обстояло дело со стеной леса, из которого вырвался как из пут, подросток. Здесь тени от древ, стоящих на опушке, а потому более раскидистых и ветвистых в отличие от собратьев, росших в чаще, не теряли своей насыщенности, а наоборот становились все чернее и четче. В их глубине, тут и там вспыхивали призрачные, гибельно-зеленые, плавающие искры, похожие на болотные огни, либо ночной танец светляков. Долетающие сюда от реки порывы ветерка, словно вязли в этой густой черноте воздушного болота. Граница тени, неестественно колыхалась словно живая, то и дело выпускала длинные узкие щупальца, которые тут же втягивались, не вынося света солнца. Полуденная небесная дымка, на мгновение приглушила свет и, достаточно большой кусок тени, оторвавшись от основной массы, заскользил к реке. Рассыпаясь на мельчайшие кусочки, сливаясь и словно подпитываясь тонкими ниточками тени, порождаемыми травой, он достаточно быстро достиг зарослей ивняка и притаился там, густея и клубясь, словно пар над котлом с колдовским зельем. Искры заплясали в глубине темного сгустка в бешеном танце и, воспользовавшись очередной полуденной дымкой, тень скользнула по песку к спящему. Медленно, словно боясь быть обнаруженной, поползла на начавшего тяжело дышать, спящего беспокойным сном человека. Как раз в этот момент, непоседливый Дуновей, вновь налетел свежим порывом и отогнул полу длинной, испачканной копотью, льняной рубахи.
Под рубахой, на узком ремешке, как раз в том месте, куда упала тень, висел железный нож грубой поковки. Первая, а потому самая дорогая сердцу мастерового работа, сделанная самостоятельно. Со стоящего на другом берегу реки, кривого коряжистого дерева, вспорхнула, будто услышав резкий звук, стая ворон. Тень отдернулась и беспорядочно заметавшись на искристом песке, приобрела багряный оттенок по краям и лопнула изнутри. Рассыпавшись на осколки, словно черное зеркало, растаяла без следа. Только на клинке ножа, возле самой рукоятки, с обеих сторон появился, будто травленый кислотицей, знак Кузнечного Горна.
Славич проснулся. Зябко поежившись, затравленно огляделся вокруг. Встал и подошел к реке. По привычке, сотворив охранный знак, зачерпнул воды в пригоршню и омыл лицо. Внутри была пустота. Что делать? Куда идти? От известных людских поселений, он был отрезан обширным массивом изменившегося леса, подпирающим горловину долины реки, словно плотно подогнанная бочечная затычка. Если перевалить через гряду холмов с одного края долины, попадешь к тому же самому лесу. Если перевалить другую – упрешься в скалистое морское побережье, идя вдоль которого все равно не минуешь чащу, а к ней он пока и близко подойти не решился бы. А если идти вверх по реке, то очень скоро начинаются безжизненные дикие, каменистые пустоши. За ними не тающие стены льда и снега, сползающие со спины Великого Хребтища. Места, судя по рассказам старейшин, еще более страшные, чем новая напасть. Оставалось одно. Где-то здесь, недалеко, обустроить собственное жилище. Сделать необходимые запасы, если до зимы ничего не изменится и пережить ее, если понадобится. Выжить. Назло всему. Уцелеть. Что будет дальше, пока не задумывался. Не хотелось верить, что все произошедшее - надолго.
Внимательно осмотрев округу, он двинулся вверх по реке. Там, на значительном расстоянии, был виден зеленый островок леса. Нужно было узнать, коснулась ли и его, непонятная зараза. Ведь без дров и теса, годного на обустройство хоть какого-то маломальского жилища, пережить холода будет трудно. Скорее даже невозможно…
«Вот и пришло время, пройти проверку - зазря ли меня учили ремесленным да охотным премудростям Кловырь с Клестом, пусть милостива будет к духам их, Жива!»
Шаг стал более твердым, не смотря на ушибленную ногу. Взгляд – целеустремленным и решительным.
«Вперед. Движением живо все вокруг! Добрая задумка - рождает дело. Дело-пользу.
Польза - в жизни пособляет, да дает надежду отчаявшемуся».

"Да" и "Да и", несомненно загружают текст. Однако если присмотреться, весь этот кусок - закавычен. Пытался стилизовать под цитату древнего манускрипта, где смысл оборотов, часто разгадывается с большим трудом и почтроение фраз, и стилистика - непривычна. Сам, недоволен наличием вполне современных предложений и понятий. И - да: "Да и" нужно "рядить".
Однако на то он и черновик, наверное, чтобы можно было понять откуда все берет свои истоки и как изменяясь, принимает форму.

Вот уже показываются осколки сюжета. Как думаете, есть шансы у него стать интересным?

***
Вдоль неширокой петляющей реки, проложившей свой путь в просторной, поросшей кое-где островками кустарника и редкими, одиноко стоящими осинами долине, шагал вверх по течению, путник. Прокладываемый им путь, мог бы подсказать наблюдателю опытному, что идущий не имеет точной цели, не знает дороги и находится в незнакомом месте. Он будто искал что-то. То приближался почти к самому руслу, с тоской поглядывая на противоположный, поросший хвойным лесом, холмистый берег, то значительно от него удалялся, поднимаясь на уступ надпойменной террасы. Витиевато петлял между попадающимися на пути многими большими и малыми заболоченными старицами, продирался сквозь заросли ивняка и отчаянно боролся со стенами камышей и прочей болотной растительности. Когда же выходил на открытое место, то искал какое-нибудь возвышение, взбирался на него и подолгу разглядывал округу, намечая свой дальнейший путь. Вот и сейчас.
Долина впереди раздваивалась. Главная, широкая меняла свое направление. Поворачивая по ходу солнца, она огибала большой зеленый холм с торчащими из него скальными выступами. Край взгорища со стороны реки, изрядно подточенный долгой работой водных струй, стал обрывистым и спускался прямо в реку, взбуравливая ее и вызывая беспокойство водной глади. Образовавшийся утес, делал дальнейший путь вдоль реки, невозможным. Низина же у его подошвы, оказалась сплошь заболочена, что тоже никак не способствовало легкости дальнейшего продвижения. Тут и там, виднелись плотинки и хатки построенные бобрами. Однако сами, трудолюбивые пловцы на глаза не попались ни разу. Очевидно, в этом месте, в основное русло ранее впадал ручей, рожденный многочисленными родниками. Да только усердные грызуны, обустраивая под себя уютную долинку, основательно постарались, превратив ее в водное царство. Великое множество разных по размеру, искрящихся под лучами солнца блюдцев - озер, соединенных протоками, кое-где изрядно заросших, делали саму мысль о прямом через них проходе несостоятельной. В каком месте находилась основная струя, сейчас не сказал бы никто.
“Придется большим крюком огибать... Однако тут, видно, доброе место для сбора руды-болотицы!”- подумал про себя путник.
Был он, еще очень молод годами. Но уже как раз в том возрасте, когда отпадает охота заниматься пустопорожним баловством, а хочется удивить старших своей “серьезностью” и “рассудительностью”. Проявить какое-нибудь умение, убедить всех в своей “исключительной необходимости” и, заработать авторитет “дельного мужа”. На ровесников, отстающих в возрасте хотя бы на одну весну, уже поглядывают свысока и всячески опекают “неразумных”, да деловито “поучают” их. Широк в плечах, массивен в кости и не мал ростом для своих годков, он проявлял завидное упорство в преодолении всякого рода препятствий, встречающихся на дороге. Натруженные ладони и крепость сложения, любому встречному поведали бы о том, что подлеток уже знаком с тяжелым ремесленным трудом, который требует у познающего секреты и тонкости - недюжинной силы и выносливости. Широкие порты с кожаными надставками на коленях, прожженные во многих местах, аккуратно залатанные и заправленные в онучи, были мокры до колен и вызеленены от хождения по высокой росистой траве. Поднимающиеся от лаптей обтянутых поршнями многочисленные завязки да шнурки, охватывающими голень ноги крест-накрест уже сбились в беспорядке и требовали перемотки. Весь его вид говорил о том, что о работе с огнем он знает не понаслышке. То же вторила и длинная льняная рубаха. С подпалинами и следами искр, с наложенными на рукавах в месте локтевого сгиба объемными, пришитыми поверх основной ткани накладками из все той же кожи, изрядно подштопанная да прозаплаченая. Кусок льняной, плетеной шнуровицы, охватывающей русые, немного вьющиеся волосы, не давал им спадать на лицо. Такая же шнуровица, с приспособленными к ней берестовыми ножнами, охватывала бедра подростка, не давая налетевшему ветру, раздувать широкий подол сорочицы. Жилетка из шерстяной ткани и плетеная из лозняка котомка, с перекинутыми через голову, плетеными же лямками, завершали картину.
Только все это казалось не к месту и, было удивительно. Что ищет этот юный мастеровит, в удаленном от ближайшего человеческого жилья краю? Какая неведомая беда, оставив на его лице след невосполнимой потери, погнала одного прочь от дома без необходимых в странствиях запасов и снаряжением подходящим лишь для прогулки по окрестностям людского заселища?
Заострив вырезанный, из попавшегося по пути, буйно разросшегося куста - ореховый кол, он поправил и перемотал завязки на ногах, поднялся с нагретого солнцем валуна песчаника и, двинулся по намеченному пути, в обход бобринного царства.
Природа вокруг поражала щедростью цветов и разнообразием плодов. Несколько раз, на пути попадались участки, сплошь заросшие груздями и подосиновиками, которые юноша аккуратно срезал и укладывал в котомку. На каждом таком месте, отрывал от подола длинной рубахи узкую ленточку, либо вырывал пару волосков из своей шевелюры и оставлял на щедрой земле, либо привязывал к ветке кустарника. Часто попадались рыжики и сыроежки, а иной раз и пузатые боровики. Очень скоро, котомка была полна с верхом. Кусты жимолости, кочки, усыпанные шипицей и княженикой, розово - белая брусника, черника и голубика, часто попадающиеся на пути, здорово помогали в пути. Сорванные с них ягоды, хоть и не на долго, все же унимали недовольное бурчание живота и своей приятной кислинкой, отгоняли мысли о еде.
Нужно было засветло добраться до показывающего свои верхушки из-за холма-утеса, островка белоствольного леса, который он приметил еще издали. А там успеть устроиться на ночлег, со всеми знаемыми мерами предосторожности. Принести дар берегиням, если есть там таковые, да разогнав либо задобрив хлоптунов и других возможных недоброжелателей тайного мира природы, подобрать место для нового дома.
Опасаясь, как бы не прицепилась следом какая-нибудь нечисть, юный путник останавливался, доставал из берестовых ножен грубо откованный нож еще без ручки и перечеркивал свой след крест-накрест. Затем срезал пять осиновых прутиков и втыкал их в землю. Один - в центр креста, и четыре - по его концам.
Никакого преследования заметно не было, однако пережитое еще совсем недавно, заставляло особенное внимание уделять хоть и немногим, но действенным секретам обережного ведовства, узнанным у старших. Перед глазами то и дело оживали картины пережитой ночи, заставляя стыть кровь в жилах и опасливо оглядываться. Иногда в уголках глаз показывались слезы, но он быстро смахивал их, швыркая носом, собирался внутренне и, прибавляя шагу, упрямо продолжал идти вперед.
“А ведь и Кловырь, и Клест куда поискуснее меня будут, в ведовских-то умениях... А не уберегло их... А Дольный Круг? Святилище богов наших, охраняемое ведами-старейшинами? Не оно ли должно беречь люд засельный? Все эти обряды, дары и чествования...
Ведь именно оттуда пришла вся эта гадь, весь страх этот... И названия-то у нее нет... Не о чем таком старшие не рассказывали... Может, оберегали несмышленышей, опасаясь не испугать до смерти? Вряд ли! Что-то незнаемое свалилось на нас... Не ведомое... Уж дядька Кловырь, да Клест, да прочие, мигом разобрались бы с анчутками да нечистью лесной... А эти - даже телесностью вроде не обладали... А рвали - не хуже росомах лютых...
А высасывали-то как... Насухо... Вурдалакам обережные знаки и близко подойти не дали бы... Как сам-то уцелел? Что уберегло? Кабы знать доподлинно... Тогда и надежда появилась бы, какая-никакая... А так, беги - не беги, хоронись - не хоронись, придет ночь, и настигнут сущности демонические... А над ведовским огнем-то ремесленным, для поковки приготовленным как вились... Будто слаще его нет... А чекан - клевец, как из рук кузнеца вырвали? Чуть не с пятерней вместе... А кто смог бы из мужей могучих, наговоренное оружие, в огне выращенное из лапищ его выбить? Да никто... И, видно, сила тут - значение имеет малое... Как и обереги старые... Видно отвернулись от нас боги... Либо прогневили, либо прошла пора силы их, да что-то черное, светлый мир под себя подминает...
И не спросить у кого... Поступай, как знаешь, да пробуй на шкуре своей... А она одна ведь. Любая ошибка и, в путь к Пресветлым... Или того хуже... Вон, дядька Кловырь... Упокоится ли теперь? Найдет дорогу в Благостный Лес? Да и можно ли поминать теперь имя его? Не накликать бы, наречение называючи...
Ладно, в сторону уныние да растерянность. Не дело это... Да и Доля, слабых - неудачей метит. Поступлю, как задумал, а там видно будет”.
За невеселыми мыслями да думками, дорога, будто короче стала. Озерная низина уже осталась позади слева, а земля перед стопами, стала забирать вверх, обозначая подъем по боку приметного холма с утесом. Скоро отступил и кустарник, тут же сомкнувшись за спиной, сплошной зеленой изгородью.
Сплошное зеленое покрывало, словно нарядная попона, покрывало спину холма.
“ Конь титана-ратника на водопое у реки”- почему-то подумалось уже изрядно уставшему младичу. “Вот бы сейчас и сам воитель показался... Узнал бы о беде моей, оседлал бы своего дивного коня, да махом единым извел, всю черную гадь да погибель. Только нет его. И уповать лишь на себя приходится”.
Добравшись до вершины скального уступа, обрывающегося прямо в речную воду, младич так и замер от величественной картины, открывшейся его взору. Еще никогда в жизни, ему, постоянно проживающему в лесу, не доводилось видеть округу на такое расстояние. Вдалеке, словно замершая волна, застыла стена, еще недавно бывшего родным, леса. Темно-зеленым цветом, отливающим зловещей синевой приковывала она взгляд. Спустя мгновение, образ леса изменился. Теперь он более был похож на бородавчатую, покрытую кожистыми наростами да шипами, спину поганого ящера, подкрадывающегося по заросшей кустарником долине, к величавому боевому коню на водопое. Замерев, выбирает момент для последнего, решающего прыжка... Налетевший с той стороны ветерок, принес запах гнили и разложения. И пусть виной этому послужили болотца, в обилии покрывшие низину у подошвы холма, но этот последний штрих, разорвал, наконец, детскую привязанность к тому, прошлому, безвозвратно потерянному миру, ассоциируясь с дыханием притаившейся гадины. Последний раз, окинув взором округу, младич развернулся и уже без единого сожаления в душе, зашагал к светлой, небольшой, березовой рощице, расположившейся с другой стороны холма.

Добавлено (25.12.2008, 13:53)
---------------------------------------------
Эх-эх... А кнопки для редактирования то у меня еще нет...

Добавлено (25.12.2008, 20:04)
---------------------------------------------
Рощица оказалось действительно довольно небольшой. Стволы отстояли на большом расстоянии друг от друга и, между ними, тянулся сплошной покров из папоротника. Приходилось очень осторожно ступать, утопая в этом великолепии почти по пояс, чтобы не повредить первозданную красоту. В поисках подходящего места для ночлега, а затем, если ночь пройдет благополучно, и для дальнейшего обитания, младич очень быстро пересек ее и наткнулся на огромную старую гарь. Похоже, уже давно, в какое то из деревьев, ударила молния, и когда занимавшая значительно большее место рощица, выгорела почти на две трети. Не смотря на внешнюю зловещесть места, именно тут нашлось то, что как нельзя лучше можно было приспособить для ночлега. Прямо на стыке гари с нетронутым огнем кусочком леса, примыкая к склону холма, образовалось естественное укрытие. Ствол старой березы, с подгоревшим комлем, не выдержав своего веса, повалился, придавив собой верхушки трех молоденьких белостволок, пригнув их почти к самой земле. Опустись обгорелое бревно чуть ниже, и деревца не выдержали бы сломавшись. Однако дальнейшее падение предотвратил довольно крутой в этом месте, склон холма, ощерившийся скальным выступом. Оставалось только набросать веток на образовавшуюся арку, подрезать лишние, и простейший кров - готов.
Тени становились все длиннее, и путник, не мешкая, приступил к устройству лагеря. Срезав небольшой прутик, он нанизал на него несколько самых больших, ранее найденных грибов, оторвал узкую ленточку от своей рубахи и повязал сверху. Затем нашел самое большое живое дерево, встал перед ним на колени, и воткнул прутик у корней. Закрыл глаза, и попросил берегиню, приютить и позволить устроить ему жилище в этом месте. Когда глаза были открыты, то он увидел, что по шляпке верхнего гриба, деловито снуют три мураша.
“Добрый знак”- заключил про себя младич.” Дар принят, и, похоже, что это место не коснулась новая, неведомая гадь”.
Теперь нужно было запастись дровами и немного поработать над жилищем.
Стараясь как можно меньше навредить согнувшимся деревцам, он аккуратно заплетал их ветви кверху, и вскоре внутри можно было уже свободно перемещаться, без опаски, выколоть себе глаз. Часть ветвей все же пришлось срезать, что он и сделал, переместив их на импровизированную крышу.
Затем принес несколько камней, поклонившись при этом Коню-Утесу и попросив у него защиты от сил черных, соорудил из них очаг на голой, предварительно утоптанной земле. Прочие маленькие камушки, находившиеся внутри жилища, были собраны в кучу, и лежали возле него, дожидаясь своего часа. В дровах, недостатка не было. На гари, там и тут, лежали большие обгоревшие деревья, тянущие в небо узловатые сучья.
Часть из них, были трухлявы, но полно было и сухого, твердого дерева. С мягкой подстилкой также не было проблем. Хоть и жалко было пушистых лап папоротника, но, повинившись перед хозяйкой этого места, он нарезал большую охапку, и занес внутрь жилища.
Когда возле нового пристанища образовалась значительная куча валежника, а также несколько коротких, обгорелых, но толстых бревнышка, которые, постепенно сгорая, будут поддерживать огонь во время сна, пришла пора, первый раз разжечь очаг.
Вот тут-то поселенец вдруг и осознал, что чистого житного огня, которому пристало гореть в жилище, разводить он не умеет. Не знает ни нужных слов наговора, не первых составляющих, которые должен тот охватить, разгораясь, ни мелочей, из разряда: сколько раз нужно ударить камни-искрецы, да в какую сторону нужно стоять спиной при этом. Не хотелось разводить и ведовского ремесленного огня, боясь обидеть силы, ремеслу покровительствующие. Кроме того, живы и ярки были воспоминания, как вилась нечисть вокруг него, прошлой страшной ночью. Вымотавшись за этот нескончаемый день, голодный и начавший зябнуть подросток, просто достал из котомки сухой древесный гриб, искрецы, чиркнул ими пару раз, и поднес к начавшему тлеть труту, сухие веточки и тоненькие полоски бересты, собранные на гари загодя.
Весело заплясал дикий, но честный огонь, разведенный не по правилам, но по нужде. Набросился на подброшенные в очаг ветки, и ровно разгорелся, освещая жилище изнутри и почти не давая дыма.
“Хороша тяга! Теперь - бы поесть чего... Да только не время... Еще об обережном круге озаботиться надобно...”- хоть и не помог большой Дольный, да Обережный вокруг Заселища, его жителей, но привычка эта была так стара что, выполнив, что положено - и чувствуешь себя спокойнее. Как раз камешки, лежащие у очага, в котором полыхал дикий огонь, уже нагрелись и вобрали в себя часть огненной силы.
Вытащив свой нож, самолично выкованный и являющийся первым изделием мастерового, а потому играющий для мастера роль охранного амулета, он вышел наружу и стал чертить им вокруг жилища - замкнутое кольцо, устанавливая на всем его протяжении, нагретые камушки. Завершив работу, вернулся внутрь и стал сосредоточено остругивать тонкие веточки, нанизывая на них грибы и развешивая вокруг костра. Таких веточек получилось много, и скоро от них поплыл такой ароматный дух внутри жилища, что терпеть голод дальше, стало просто невыносимо. Новый житель этого места, взял один из грибных прутиков, и сутул его прямо в языки пляшущего пламени. Рыжики насаженные на нем, через мгновение вспузырились на решетках, пустив сок. Обдувая приготовленные таким образом грибы, младич смакуя, словно пробовал изысканные яства, не спеша и с достоинством, начал их объедать.
А за кругом света, отброшенным костром, начала сгущаться тьма, и забродили какие-то смутные тени. Прикончив половину своих грибных запасов, не наевшись досыта, но, утолив ставший невыносимым голод, подбросил толстых сучьев в огонь и, свернувшись калачиком на папоротниковой подстилке, закрыл глаза. “Хлоптунам никогда не перейти защитного круга”- подумал он. А о чем-то худшем - думать не хотелось. Вымотавшись за день, он рассуждал примерно так: “Либо я все сделал верно, и, проснувшись завтра, серьезнее постараюсь обезопасить себя от напастей, либо - все это тщета. А то, что я уцелел прошлой ночью - случайность. Если эта нечисть повсюду, то не уцелеть и сбежав на край света...”
Дикий огонь приятно грел бок, котомка удобно расположилась под головой, мягкая подстилка приняла форму удобного гнезда. Славяту охватила приятная нега, и он провалился в спокойный сон...