Он беспокойный. Сначала он трёт пальцами ладонь, как бы сгибая её в кулак. Через пять секунд ему это надоедает. Он тянет себя за ворот своей бесформенной фуфайки неопределённого тёмного цвета. Потом поднимает очки на лоб, чтоб через полминуты опустить их на глаза, а ещё через минуту – положить на стол. Причём исключительно для того, чтоб потом целую лекцию перекладывать их с места на место. У него слипшиеся тёмно каштановые волосы, полуборода-полущетина, в которой уже есть седые волоски, но лысина ещё только еле заметно начала обрисовываться. Видимо, ему лет сорок пять. У него явно нервный тик, и слипшиеся волосы, и смешная красная спортивная куртка, которая плохо сочетается с классическими брюками и туфлями. Но, несмотря на весь этот апофеоз неаккуратности, большинство присутствующих в зале особей женского пола говорят, что он красивый.
Почему?
У него светлые глаза, насколько это можно определить из того места в аудитории, где сижу я. Глаза не большие и не маленькие, но канонической формы, такие глаза рисуют дети в своих портретах для школьной учительницы рисования, когда стараются нарисовать идеальные глаза. Ну, те дети, у которых получается... Острый горбик его бровей стремится в направлении, зеркально противоположном тому, в котором резко вниз спускается щетина его усов, переходя в щетину бороды. Это разностороннее устремление придаёт романтичной неспокойности его обладателю. Брови двигаются, как у актёра с разработанной мимикой – в моменты повышения голоса быстро поднимаются вверх, а потом на миг хмурятся, опускаясь максимально вниз. В такие моменты лоб морщится, придавая лицу шарма. В центре лица – нос. Собственно, как и у всех людей. Но этот нос – центр не столько географический, сколько энергетический. От него идут все импульсы на лице: и те, которые поднимают и опускают брови, и те, которые проходят по мышцам на скулах, и те, которые время от времени резко поднимают верхнюю губу. Можно было бы назвать его нос длинным, но тогда создастся впечатление, будто он уродец Карлик-Нос. Но он не такой. Его нос не длинный, а острый. Но самое забавное – его рот. Форму губ определить сложно, потому что она размыта щетиной. Но как они двигаются! Это почти интереснее, чем наблюдать за перемещениями его очков. Губы в основном находятся в эротичном приоткрытом положении, слегка закрываясь и открываясь. Эти однородные движения разбиваются причмокиванием, поцокиванием, цыканьем, растягиванием и ещё многими разновидностями движения, не поддающимися классификации.
А теперь представьте всё это вместе: острый нос, полярные устремления нижней и верхней частей лица, романтично длинные волосы и щетина, создающая на лице художественный беспорядок. Вот в чём всё дело: всё это вместе складывается в идеальный по своей каноничности образ непризнанного гения. Необыденного, не зализанного для работы в офисе, непредвиденного, непредсказуемого, бесстрашного, что во времена тоталитарного режима Его Превосходительства Офиса и его великолепных придворных – яппи – недостижимый идеал того кусочка романтичности, который есть в разной мере в каждой из нас. Стереотипы шепчут нам, что рядом с тем, у кого такая внешность, никогда не будешь чувствовать, что жизнь проходит мимо и каждое завтра – это вчерашнее сегодня. Или что волшебные времена принцев на белых конях остались позади. А ещё более волнующе – не принцев, а робинов гудов, и не на белых конях, а из кустов, осторожно оглядываясь по сторонам, но как романтично – бедных, но благородных. И уже всё равно, имеет ли реальную ценность провозглашаемая им лекция. И кто он на самом деле.
Вот в чём частая наша проблема: мы влюбляемся в образ, который видим и слышим, а не в суть, с которой придётся иметь дело на самом деле.

Я выхожу из подъезда. Крепкие пятнадцатисантиметровые каблуки цокают по асфальту. Эхо оповещает о моём появлении два соседних двора. Мужчины, молодые и не очень, забывают о своих скучных повседневных занятиях, оборачиваются и провожают меня взглядом. Интересно, они что-то делают тут, пока меня нет, или специально собираются каждое утро, чтоб посмотреть, какие у меня каблуки сегодня? Поворачиваю за угол. Навстречу мне включают солнце, и оно освещает мне дорогу. Вокруг – обыкновенное утро: студенты и офисные работники спешат на службу, на проспекте – оживлённое будничное движение, асфальт ещё не успел запачкаться после утреннего мытья, а лица ещё не успели посереть после ночного отдыха. Я отрываюсь от земли и оказываюсь рядом с микшером. Нажимаю «Power». Проверяю, хорошо ли зафиксированы гнёзда выходящих шнуров. Выставляю уровень звука – на максимум, ещё некоторые настройки – чтоб звучало как положено – тем временем загрузился комп, остаётся нажать “play”… И вот улица заполняется звуком. Звук вокруг меня, он проходит сквозь всех, кто спешит на работу, и все они отрывают взгляд от асфальта и начинают танцевать. Они делают резкие и энергичные движения руками, плечами и головой прямо на ходу. Кто-то останавливается и подключает к делу ноги. Прыжок, поворот, присел и вытянулся, а потом маленькое движение кистью. Одна женщина молотит ногами прямо с огромными пакетами в руках. Пакеты подпрыгивают в такт музыке. Кто-то ставит сумку на пол, конечно же, продолжая танцевать, остальные повторяют за ним. Я поднимаю руки вверх и делаю пасс от горизонтов к центру. Люди сбегаются в стройные ряды кордебалета. Удар по клавишам - падает на пол первый ряд, гитарный аккорд - падает второй в другую сторону. А задние продолжают покачиваться из стороны в сторону в такт биту и вскидывают руки вместе с ударами тарелок. Ряды по очереди падают и поднимаются, по бокам к ним присоединяются новообращённые танцоры. Воздух наполнен ритмом и звуками труб, и от горизонта до горизонта город превращается в сцену грандиозного невиданного ска-мюзикла. Танцуют везде: в маршрутках и в киосках, на крышах остановок, на крышах лимузинов. Никто больше не думает про ненужную работу, про пробки и про зарплату. Танцуют все.

Весна – время кипения и жизни. Но всё хорошее надоедает со временем, стаёт пыльным, душным, одинаковым и давит. Это – лето, когда время тянется.
А дальше – осень. Город моют дожди. После лета любые перемены – к лучшему. Осень – время, необходимое для того, чтобы смириться с зимой…
Потом – темень, бледь, неизбежность. Это время борьбы с самим собой, ведь всё кипение спит, и только люди в своих городах копошатся, как муравьи в муравейнике, слепые и глухие за шарфами и шапками, как роботы бьются в стену и не понимают, что выхода нет, потому что это – зима.
И вот самый конец – когда в замученной душе из последних сил просыпается надежда. С первым лучом настоящего солнца. Один момент - и в следующую секунду всё наполнится громом, ливнем, ветром, зеленью, чувством, бурей, жизнью – весной…
Круг замкнулся. Он повторится опять и опять, и с каждым разом у тебя будут появляться новые морщины снаружи и новые извилины внутри, и, наверное, новый оттенок в ауре, если она есть. А потом твой круговорот закончится, но вообще-то всё это продолжится, и будет продолжаться ещё очень долго. И ты несёшься рядом с этим замкнутым кругом-колесом, которое катится, и пытаешься обогнать его. Но колесо – оно не живое, ему не нужно есть и спать, не нужен отдых. Поэтому оно и опережает тебя. В конце концов ты останавливаешься совсем, а колесо продолжает свой путь, не обращая внимания на эту свою маленькую победу. Потому что ты соревнуешься только с ним, а оно соревнуется с миллионами таких, как ты, и они постоянно сменяют друг друга. Так что ему на самом деле ещё хуже, чем тебе. И так из века в век вы мучаете друг друга – оно – тебя, а капли твоей крови и кусочки твоей души в тысячах твоих воплощений: предков и потомков – вечно мучают эту планету.

…вышел на смотровую, с которой открывался совершенно сказочный вид. Не сказочный – голливудский, сейчас Голливуд заменил сказку, а слово «сказочный» стало архаизмом. Так вот, перед его взором всё было в точности как в голливудских панорамах: от правого до левого края кадра, от горизонта до горизонта – огни: жёлтые – окна домов, красные – машины сзади, белые – машины спереди, и прочие-прочие, в несколько меньшем количестве. Но больше всего – жёлтых. «И в каждом из них – человек, а чаще – не один. Каждая жёлтая точка – два-три человека,» - подумал он. «И каждый из них думает, что центр этого моря огней, этого города, континента, всего этого мира – именно он. А кто ж ещё? А на самом деле вон их сколько, этих уникумов…Хотя почему их? Нас…И каждый из всех тех, кто сидит в этих окнах, и кто едет в этих машинах, с красными огоньками и с белыми, каждый хочет ехать и бежать быстрее, чтоб хоть на долю секунды обогнать всех остальных. И стать действительно особенным. Как Наполеон, который не гнушался спать не более четырёх часов в сутки. Или как Бил Гейтс. Или хотя бы как Рамштайн. Потому что, как ни обманываем мы себя каждый день, все мы, жители большого города, видим эти тысячи огоньков, за которыми скрываются мириады наших конкурентов, и как ни стараемся о них забыть, всё равно помним. И бежим всё быстрее и быстрее. И хотим больше всего на свете, до боли в зубах и искр в глазах, стать сильнее, богаче, выше и длинноногее всех остальных. И никуда не попадаем, потому что бежать на самом деле некуда – на этой дистанции победный финиш не предусмотрен. По крайней мере, пока его никто не видел. И всё равно ведь цыкаем на медлительных пассажиров метро: чего ползёшь, как черепаха, толпа бежит, а ты выбиваешься из общей массы и под ногами мешаешься?! А на самом деле глупо, выходит, что все бегут». Он замер и на пару мгновений ощутил то неземное чувство, которое возникает, когда к тебе в голову вдруг проникает мысль, которой у тебя никогда раньше там не было, и ты даже и предположить не мог, что она может появиться. В эти секунды чувствуешь среди своих восьмидесяти процентов животного те самые двадцать процентов человеческого, которые, скорее всего, и есть божьей искрой, и благодаря которым в наших головах могут появляться такие мысли. Посмаковав свою гениальность и последний раз глянув на пейзаж, который больше не интересовал его, ведь дал ему все мысли, которые мог дать, и был теперь выжат до капли, он повернулся и пошёл прочь. «Как белки в колесе. И очень редкие из нас, белок, не понимают, что перестать бежать – не значит исчезнуть. Что если перестать бежать, ты продолжишь существовать. И увидишь, как много на свете всего такого, о чём ты и подумать не мог, вот как я о только что открывшемся мне кусочке истины, что оно существует».

Я стояла на перекрёстке и смотрела на низкие облака. Они быстро летели над лесом. Лес был чёрным, облака были серыми, неоднородными, их верхний слой двигался быстрей, чем нижний, перетекал через него, всё время меняя форму облаков. Водопадом, который падал от левого угла моего зрения к правому – вот чем были эти облака. Передо мной ездили машины, бежали люди, над головой был сплетённый из проводов потолок, за спиной были серые дома с окнами и тысячами людей. Я посмотрела на всё это, а потом подняла руки и протянула их к облакам. Мои ноги оторвались от асфальта. Лицо чуть ощутимо стали огибать потоки свежего воздуха, в котором был запах облаков. Мои пальцы тянулись к облакам, сквозь них тёк пока прозрачный, без дымки, воздух. Я могла бы посмотреть вниз, на людей и машины, но не сделала этого. Я летела к облакам и изучала это новое, свежее ощущение. Мои пальцы вошли в клубы капель, которые не сопротивлялись мне и их нельзя было потрогать, только на коже оставалась влага. Руки входили в клубы по локоть, потом ещё глубже, голова погрузилась в клубящуюся массу, и я уже не видела ни машин, ни людей, ни асфальта. Я повернулась головой по направлению движения облаков, и меня понесло вместе с потоком клубящегося тумана. Я улетала вперёд, всё равно, куда, главное – прочь отсюда, к новому и неизвестному.