Владимир Любовский (Казань)
МОЛЧАНИЕ РЕЙСА, ИЛИ ПОЛЁТ К ОРАКУЛУ
Выражаю признательность Ракитиной Гортензии, бывшему завлиту Качаловского театра г.Казани, за помощь оказанную в написании романа.
Посвящается деду...
«Совесть?.. Это что, мозоль?» Шекспир «Буря».
Над городом стояла жара. Она, как паук, нависала над тихими замершими улочками, вымощенными брусчаткой, над шпилями костёлов и монастырей, и над предместьем, где возвышалась труба маленького заводика, которая, казалось, вот-вот расплавится в этой горячей синеве и бесследно исчезнет. А в аккурат под этой трубой находился металлический цех, где на старом деревянном ящике сидел сварщик и, докуривая сигарету, думал о том, как сейчас, придя домой, встанет наконец-то под холодный душ.
Выкинув окурок, он сплюнул вбок и оторопел, увидав рядом с собой, по левую руку, неизвестно откуда взявшегося человека, на чей ботинок и попал его плевок.
Наступила неловкая пауза. Сварщик с любопытством взирал на незнакомца: тот был одет в строгий чёрный костюм, белую рубашку и галстук, но, что странно - несмотря на пекло, ему было нисколько не жарко. Причём нельзя было определить, толст он или худ, высок или низок ростом, и какого цвета у него волосы - настолько неуловима была его внешность.
Где-то кудахтали куры, забредшие на территорию завода. Вдалеке слышался шум проходящего поезда. Незнакомец наконец произнёс:
- Вы сварщик?
- Да, - ответил тот. Он первый раз видел сейчас этого человека и точно знал, что никогда прежде сним не встречался, но испытывал такое чувство, что тот хорошо знаком ему. Но где, когда, при каких обстоятельствах он мог знать его - этого он никак не мог вспомнить.

- Хороним одного человека, - приятным баритоном произнёс незнакомец, - а креста-то у нас нет... Нет крестика... а нужен. - И через паузу добавил: - Завтра хороним. - Непонятно почему, но от тона, каким это было произнесено, у сварщика по коже пробежали мурашки.
- Нет, не могу! - почти прокричал он. - У меня рабочий день кончился.
- Грех в таком деле отказывать, - спокойно произнёс незнакомец. - Я заплачу, не обижу. - С этими словами он вытащил из кармана пухлый бумажник. Говорил он негромко и не смотрел на сварщика, но было в его голосе что-то такое, что возражать ему было невозможно.
Сварщик молча встал и направился в цех. Заказчик остался на месте, только проводил его взглядом.
Неприятности начались сразу: искра от сварки залетела в ботинок и пришлось разрывать шнурок, чтобы сбросить его с ноги. Руки почему-то тряслись, а трубы так долго и нудно резались, будто были сделаны из ракетной стали. «Ну, наварил» - думал с досадой сварщик, приставив крест к стене: одна поперечина свесилась вниз, а другая ехидно торчала вверх, словно какой-то партийный босс поднял руку для приветствия.
Пока он стоял так и рассматривал своё творение, из-за спины его возник опять неизвестно откуда взявшийся заказчик и задумчиво произнёс:
- Н-да, вряд ли такое изделие понравится покойнику... Ей богу, вряд ли...
- Да как он его увидеть-то сможет? - перебил его сварщик, которого покоробило от такой фамильярности к чьей-то смерти.
- Да в том и штука, что - сможет, - задумчиво ответил заказчик и в упор посмотрел на сварщика. - Никто ведь не знает дня своей смерти.
- Вы... что... - ошеломлённо спросил сварщик, - хотите сказать, что он крест этот... свой... увидит?
- А-а-а, - протянул клиент, - он ещё не знает, что он - покойник. Ну ладно, пан майстер, заканчивайте, так сказать, сие изделие, а то уже и вечер на дворе.
Сварщик открыл было рот, но расспрашивать дальше ему вдруг расхотелось. Стиснув зубы, он принялся за работу. «Да ну его к чёрту! - успокаивал он себя, - доварю и пусть проваливается со своим крестом куда подальше». Но почему-то его не покидало чувство нереальности происходящего.
Работа наконец была закончена. В цеху было совсем уже темно. Оба - и заказчик, и сварщик - молча стояли перед крестом, который светился в сумерках ещё влажной серебрянкой.
- Ну что, как теперь? - первым нарушил молчание сварщик. Незнакомец коротко взглянул на него.
- А Вам как? Сварщик пожал плечами:
- Да вроде ничего.
- Ну что ж, тогда, значит, и ему понравится. - Незнакомец вновь в упор посмотрел на сварщика, и тот, не выдержав взгляда, опустил глаза на ботинки заказчика.
Через штабеля гнилых брёвен они добрались до дырки в заборе. Незнакомец вылез наружу, сварщик передал ему крест и с облегчением полез в карман за сигаретами, потом стал искать спички. И вдруг, опомнившись, заорал: - А деньги? Но вокруг было темно и тихо. Сварщик дёрнулся к дырке в заборе, просунул голову, поглядел налево-направо: увы, никого за забором не было, никого и ничего - ни людей, ни собак, ни кур, только лес щетинился невдалеке. Вдруг неожиданно ударил гром, и на землю упали первые капли дождя.
«Бля...» - только и произнёс сварщик.
II.
Майор СС дивизии «Мёртвая голова» в задумчивости стоял перед лежащим на полу сельсовета человеком и курил, аккуратно стряхивая пепел в консервную банку. Продолжая разговор, он обратился к сидевшему у стола молоденькому лейтенанту:
- Видите ли, будет очень жаль, если он умрёт раньше времени.
Лейтенант вопросительно приподнял брови.
- Потому что судить его... - он слегка пнул носком сапога в неподвижное тело, - судить его надо показательным судом! Чтобы, в результате, каждая украинская свинья знала, что её ждёт за укрывательство жидов. Тоже мне, Ной нашёлся, захотел спасти иудея от потопа!
Шли первые месяцы войны. В одной из маленьких гуцульских деревушек, расположенных на склоне Карпат, местный шорник-гуцул укрыл от немцев жившую в их селе еврейскую семью: плотника, его жену и трёх их дочерей. А выдал их находящийся сейчас здесь же, в сельсовете, их же местный, мясник, который, как только пришли немцы, первым надел полицейскую форму с намерением служить новой власти.
- Казнь должна быть образцово-показательной, - продолжал развивать свою мысль эсэсовец, - и иметь воспитательное значение! Иначе это быдло не поймёт, по каким законам оно должно впредь жить. Закон
суров, но это закон. - Он бросил в банку окурок и аккуратно вытер руки носовым платком.
- В идеале, следовало бы сделать так, чтобы они сами наказали друг друга...
- Герр майор, - вдруг подал голос молчавший доселе полицай. - Я знаю, как это сделать!
- Вот как? - недовольно, даже не взглянув на полицейского, спросил майор.
- Так вот, раз этот, - полицай показал пальцем на лежащего, - так любит евреев, то пусть и умрёт как еврей! А еврей сам ему поможет, он же плотник!
Майор оживился, идея ему явно понравилась.
- А что, в этом есть какой-то смысл. Вот видите, Курт, вот оно - арийское правосудие в действии: они уже сами наказывают друг друга и даже изобретают друг другу казнь. У вас что, с ним свои счёты?
- Еврей, герр майор! - и полицай довольно рассмеялся, но смех его внезапно оборвался: гуцул пришёл в себя и, приподняв голову, в упор смотрел на полицая.
Ранним утром у сельсовета собралась толпа. Посередине площади уже были врыты два столба с перекладиной, на которой болталось пять пустых петель, чтобы даже деревенскому сумасшедшему был ясен исход действия. Справа от виселицы стоял стол, за которым расположились картели, а слева -непонятно для чего приготовленный верстак с инструментами. Было тихо, лишь эсэсовцы негромко переговаривались между собой.
Наконец из сельсовета вывели осуждённых, которые здесь, в сельсовете, проводили свою последнюю ночь. Майор что-то приказал переводчику. Тот вышел вперёд, к толпе. В руках у него был лист бумаги, который он и зачитал: «Немецкое командование, по законам военного времени, приговаривает всех шестерых к повешению. Но... гуманное немецкое командование согласно оставить в живых плотника и его семью, при условии, что тот своими руками сделает крест, на котором и будет казнён его укрыватель за любовь к еврейскому народу...»
Над площадью повисла гробовая тишина: по-видимому, в толпе никто ничего не понял.
- Перечитайте приказ! - раздражённо приказал майор. Переводчик перечитал. В толпе поднялся глухой ропот.
- Добавьте этому быдлу, что действие приказа начнётся через пять минут! - майор демонстративно постучал пальцем по часам, бросив взгляд на плотника.
Тот стоял, белый, как полотно, и только руки его как бы стирали с глаз невидимую паутину.
- Ну! - раздался голос майора.
Плотник очнулся, посмотрел вокруг себя и сказал по-украински:
- Греха на душу не возьму. Не можливо... - добавил по-польски.
Майор сделал знак конвоирам. Те подошли к осуждённым и, с двух сторон подхватив под руки жену плотника, потащили её к виселице.
Каратели подняли женщину на табуретку, накинули на шею петлю, один из карателей тут же выбил табуретку из-под ног, а второй повис на её ногах. Всё свершилось моментально, должно быть, женщина так и не успела понять, что её лишают жизни. А каратели меж тем подошли к младшей дочери плотника и оторвали её от сестёр.
- Я!.. - закричал плотник, - я согласен! - и шагнул в сторону верстака. Немцы оживлённо зашевелились и громко заговорили между собой.
III.
Я проснулся около двенадцати и лежал ещё с полчаса, изучая потолок у себя над головой и думая о том, что вот, если бы я проснулся и увидел над собой чистое небо, вместо бетона, жизнь была бы значительно интересней. Иссушая свою душу такими трагическими мыслями, я вдруг ясно понял, что единственное, чего мне не хочется делать в этой жизни - это вставать. В принципе, я мог бы водить поезда,
строить мосты, даже служить в солдатах и воевать на войнах, которые периодически развязывали наши бездарные правители. Но конкретно сейчас я не мог ничего, и, прежде всего, встать, ибо лёжа я не смог бы начать исполнение своих неисполнимых планов. И тут я с тоской представил себе, что ведь потом ещё надо будет одеваться, мыться, чистить зубы и совершать ещё невероятное количество таких вот нелепых физических действий, и задал себе вопрос: а изменится ли у меня, не говоря уж про всё человечество, что-либо в жизни в результате всех этих действий? И тут же себе и ответил: нет, не изменится. Вот взять, к примеру, нашего президента: если он вовремя не поднимется, то могут произойти большие неприятности международного характера, а от нас в жизни ничего не зависит, как и от того придурка в анекдоте, у которого медсестра пришла забирать анализ мочи, а то вытащил из-под кровати трёхлитровую банку пива, на что ошарашенная сестра сказала: «Много...», - а наш дурачок переспросил: «Много?.. дык я отопью», - что и сделал. А теперь представьте себе реакцию медсестры, а весу в ней было сто двадцать килограммов: она опускается на соседа нашего больного ровно посередине.
Теперь представьте, что это и не анекдот вовсе, а происходило на самом деле, и этим соседом был я...
А я лежал и размышлял о сексе. Я размышлял о пользе секса и о его вреде. И склонялся в сторону вреда. И это не были мысли какого-нибудь импотента, это были мысли человека, отдавшего все свои силы этому сексу, рыцарю члена, человеку, долгие годы ставившего его во главу угла.
Потом, с годами, этот угол стал разглаживаться и разглаживаться, пока не превратился в прямую линию, на которой и можно было рассматривать этот вопрос со всех сторон.
И надо же было ей, этой проклятой медсестре, опуститься на меня, и именно в этот момент! И я окончательно решил, что в сексе нет ничего хорошего!
Но эта медсестра, сама того не ведая, оказала мне огромную услугу. Своим весом она замкнула то низменное, на что она села, с тем духовным, что во мне ещё оставалось...
И в этот момент я решил написать роман. Но это было впереди, а пока я лежал, собираясь с мыслями, и разминал свою извилину, пока не пришла охота всё-таки подняться и придать своим мыслям другое, вертикальное положение. И вот я уже сидел, натягивая носок, а сам искал глазами второй, и, представьте себе, не находил. Я так и знал, так и чувствовал какую-то гадость от этого носка, да так оно и выходило. Я встал на четвереньки и начал поиски. Под диваном нет, под креслом нет, и под столиком тоже нет, пропади он пропадом, пиздопротивный! Устал я его искать и лёг опять, решив, что так лучше будет. Не надо зря напрягаться, только во вред всё это. Итак, я разозлился и начал крыть всю чулочно-носочную промышленность нашего Государства, которая совсем забыла про портянку. Гимн пою тебе, о, Портянка, незаслуженно забытая, и видная, и пахнущая издалека, куда ни повесь её, или, к примеру, ни кинь - везде видна будет! Я бы её, ей богу, сделал бы национальным флагом!.. А эти мысли натолкнули меня на другие, куда более печальные. Так я лежал и взрывался изнутри, пока не понял, что именно меня взрывает. А когда понял, то даже покрылся весь холодным потом - так испугала меня эта мысль. Гимн! Вот оно. Какое счастье, что вернули именно эту музыку, под которую вершились самые славные дела партии и правительства. Осталось только вернуть комсомол и нацепить пионерский галстук на всех несознательных жителей нашей страны.
От этих мыслей я до того расстроился, что решил вообще не вставать. Тем более что спешить-то мне было некуда. И я погрузился в воспоминания. Я вспомнил, как мстил тому режиму, который, в сущности, не успел сделать для меня ничего плохого, кроме бесплатного образования. А я мстил тому режиму с одной обяшкой - на столе, покрытом кумачовой скатертью, в главной комсомольской комнате нашего училища, заваленной ржавыми останками смертоносного железа, извлечённых из псковских болот. Солнце скользило по нашим обнажённым телам, пахло пылью и канцелярией.
На кумачовой скатерти я трахал весь режим. А теперь этот режим делал то же самое со мной, и это надо было пережить. От справедливости этого акта мне не было легче.
IV.
Вдруг послышался в моём коридоре какой-то шум или даже как бы скрежет зубовный. Я же совсем забыл про него, наше семейное наваждение, вечного странника, блаженного, приходившего в наш дом, когда он хочет, и уходившего так же деликатно и незаметно.
Появился он у нас внезапно, ниоткуда, и выгнать его было невозможно. Схема его посещений была проста: он приходил, тихонечко, по-ангельски, осведомлялся о делах, трапезничал чем бог послал и, оставив свою котомку нам, удалялся «проведать друга». Я знал, что ходил он церковную паперть, где стоял с протянутой рукой. Ну, а потом возвращался поздно ночью в состоянии безобразного алкогольного опьянения.
В этом-то состоянии, спустившись с ангельского до свинского, он начинал свои покаянные проповеди, признаваясь во всех своих смертных грехах, из которых самым страшным был грех онанизма. Потом он переходил к рецептам моего очищения. Идея его заключалась в следующем: я, прежде всего, должен покаяться, для того, чтобы иметь право грешить свободно дальше, далее - мне надо идти работать в дворники, дабы изведать счастье в физическом труде; а апофеозом моей карьеры должно было стать поступление в церковный хор, где, с другими грешниками, я буду распевать акафисты и псалмы. По завершении такого жизненного пути я наверняка буду прощён и вознесён туда, где моя измученная душа найдёт покой.
При этом он изредка прерывался, бил себя кулаком в грудь и покаянно, с надрывом произносил: «Дрянь я, Господи, какая дрянь я, Господи!» Я его в этом нисколько не разуверял. Потом он уставал рыдать и уходил спать в прихожую. Хотя и пытался пристраивать я его в комнату, он, как верный пёс, караулил нашу дверь. Там, в прихожей, вытягиваясь на своём пиджачке, устав от земных забот и волнений, он и засыпал на голом полу. Утром начинали ходить разные люди: и мои друзья, и страхагенты, и слесаря там разные, и все спокойно перешагивали через этот труп, нисколько не удивляясь, что, мол, он тут лежит? А он всё спал себе да спал сном младенца, безгрешного такого, который, наделав в пелёнки, нисколько не мучается угрызениями совести.
Вот и сейчас он открывает дверь и высовывает свою голову с лицом, круглым, с похмелья, как арбуз.
- Я тут вчера... брат... того... Ты, извини, брат... Я молчу, он заискивающим тоном спрашивает:
- Ты чего... с утра... носки, что ли, ругал?
Я опять молчу, не отвечаю. Он оживляется
- И ночью, слышь, кричал ты чегой-то. Во сне что ли, приснилось чего?
- Уйди, кошмар! - кричу я. - От тебя и не такое приснится. Ставь чайник! Нахуй... нахуй... нахуй...
V.
Сварщик пришёл домой и сразу прошёл в комнату. Подойдя к огромному аквариуму, стоявшему в углу, включил над ним свет. Ему надо было успокоиться. Аквариум полностью успокаивал его. Он любил сидеть перед аквариумом. Он любил это занятие, поглощавшее его полностью. Там, за толстыми стеклянными стенами огромной банки, в которой поместился бы и человек, шла своя, таинственная жизнь. Главное, что ей можно было управлять. Ленивые рыбы плавали в аквариуме, еле шевеля плавниками, но без сожаления забивали они своих же товарищей и соплеменников, когда этого требовали законы природы. Иногда меняли окраску и пол. Или так: какая-нибудь тощая рыбёшка, которая, казалось, на ладан дышит, вдруг начинала расти, и превращалась в монстра, который терроризировал весь аквариум. Но чем больше постигал он эту огромную банку, доставшуюся ему в наследство от бывших хозяев, тем больше тянуло его туда, внутрь, и ему уже казалось, что настоящая жизнь для него только там: только там он сможет найти покой, только там он найдёт себя. И в глубине души он уже побаивался этого аквариума. Но каждый день, как только наступал вечер, он покорно садился перед ним на корточки, вглядывался в зеленоватую воду, пытаясь рассмотреть своё будущее. Он даже научился уже мысленно забираться внутрь, в ракушечный грот, и не вылезать оттуда целыми часами. Общества рыб он не искал: он не умел с ними разговаривать.
Сейчас он был совершенно не в себе. Не выходило из головы сегодняшнее странное происшествие. Куда же делся он, этот заказчик? Понять это он не мог. Наверное, он баллончиком газовым прыснул, а сам и скрылся, - решил сварщик. Но почему и зачем? Ведь вернувшись обратно, в цех, он обнаружил у сварочного аппарата, как раз под спичечным коробком, ровно тридцать зелёненьких. Сумма более чем достаточная. И это никак не объясняло всего происшедшего.
Рыбы почему-то нервно метались в зеленоватой глубине, вызывая чувство тревоги, а не успокаивая. Он отошёл от аквариума, снял ботинки, принёс из холодильника бутылку кефира, колбасу, хлеб и, включив телевизор, лёг на диван. Шёл очередной фильм про войну.
VI.
Итак, услышав крик плотника, немцы довольно зашевелились и громко заговорили между собой. Плотник подошёл к верстаку. Ещё никогда не доводилось ему делать такую работу. Он любовно строгал брусья, проводя рукой по живому, тёплому дереву, неторопливо и обстоятельно, как привык делать любую другую работу. Ни на кого не смотрел, работал сосредоточенно.
- Эй, еврей! - крикнул ему переводчик, - господа офицеры напоминают, что конец должен быть острым, чтобы вбить его можно было... Да поторопись, мать твою... жрать охота.
Плотник не посмотрел на переводчика, не поднял головы, и нисколько не ускорил движения рук с рубанком.
- Ты слышал, что я тебе сказал? Плотник ничего не ответил.
Переводчик отстал от него, видя, сто ничего не
добьётся от упрямого еврея. В воздухе запахло надвигающейся грозой. Немцы бросили свои разговоры и, молча, стали наблюдать за работой плотника. Толпа тоже не спускала глаз с рук старого Хаима. Наконец плотник забил последний гвоздь, выпрямился, вытер пот со лба. Потом поднял с трудом голову и посмотрел в глаза шорнику.
- Прости, брат...
- Бог простит, - ответил ему шорник.
Теперь плотник повернулся в сторону немцев и отыскал среди них глазами полицая.
- Варьят , - сказал он. - Проклинаю тебя и весь твой род. Я ещё встречусь с тобой и рассчитаюсь, будь ты хоть на том свете!
- Что? Что он говорит? - зашевелились немцы, - зашевелились немцы.
Дело в том, господа, насколько я сумел понять его, - начал объяснять майор, - этот еврей обещал нашему полицаю кару небесную и встречу на том свете! Наверное, местный фольклор: переселение душ

Добавлено (09.06.2008, 15:25)
---------------------------------------------
или что-то в этом роде. Это же Карпаты: тёмный и суеверный народ, да ещё Дракула рядом, - покосился он в сторону Карпатских отрогов.
Майор повернулся к переводчику.
- Переведите ему, что я им доволен, что этот плотник есть дисциплинированный работник, и что его руки и послушание пригодятся в великом рейхе. Там для него и для его дочек уже приготовлен место в одном из специальный лагерь, - закончил он по-русски.
Плотник выслушал и повернулся, чтобы подойти к дочерям, но вдруг споткнулся, лицо его побагровело, ноги подкосились, и он с хрипом упал плашмя, лицом вниз. Большие, натруженные руки его сгребли землю, и он замер в неподвижности.
И тут из толпы к шорнику подскочил деревенский сумасшедший и вцепился в рукав его разорванной рубахи:
- Пидемо до хаты! Пидемо до хаты... - забормотал дурачок, и всё тянул шорника за рукав.
Кто-то в толпе приглушённо вскрикнул. Один из охранников резко повернулся и выпустил в дурачка автоматную очередь. Напряжённые этим кровавым спектаклем, нервы людей на площади не выдержали, и толпа качнулась в сторону охранников. И тут же приняла на себя свинцовый огонь. А тут, как бы желая остановить это, с небес на землю рухнул вдруг мощный ливень - захлестнул, закрыл сплошной пеленой воды всё происходящее.
А когда дождь так же внезапно кончился, на площади было пусто. И ничто, казалось бы, не напоминало о происшедшей здесь трагедии, если бы не неподвижное тело в петле, по запрокинутому лицу которого катились тяжёлые дождевые капли...
VII.
- Пидемо до хаты! - закричал я во сне, и проснулся. Была глубокая ночь. Я стоял в своём коридоре. Передо мною на полу, на своём кургузом пиджачишке, в позе распятого лежал... гуцул. Я присел, ноги мои ослабли, я сполз по стенке, и долго смотрел на спящего.
Вся эта чертовщина началась со мной с тех пор, как я начал писать свой роман: я стал кричать во сне, просыпаться среди ночи и проч. Но вот такого я никак не ожидал: герои мои стали переселяться в действительность. Чувствуя, что засыпаю вновь, я уцепился за рукав распятого. Но было поздно: я заснул, а с двух сторон ко мне подкрадывались двое. Я вскочил и побежал по какому-то огромному тёмному туннелю. Я бежал, что было сил, а за мной гнались. Я не видел лиц преследующих меня, но твёрдо знал, что это они - сварщик и блаженный, тот, что мирно спал в моём коридоре. Я бежал, задыхаясь, и знал, что мне от них не убежать.
VIII.
- Не вздумай возвращаться, выкинь из головы, прошу тебя, этот проклятый театр! - говорил я своему другу, бывшему актёру, зашнуровывая после тренировки свои кроссовки сорок третьего размера, и при этом с ужасом рисуя в воображении его дальнейшую судьбу.
Другу я советовал одно, а сам поступал по-другому: я как раз и направлялся сейчас в тот самый театр, от которого его отговаривал. Отпуск кончился и наступал первый день работы, первый день нового сезона. Театр, как никто другой чтит традиции. А посему всё это: и первый день работы, и отсутствие начальства, которое было в Москве, - всё это предвещало традиционно грандиозную пьянку. Тут уж чего скрывать - сие всем известно давным-давно: театры все наводнены пьяницами, прямо-таки кишмя кишат. Кого ни возьми - увы... И шёл я через толпу этих весёлых и не очень, но равно мазанных одним миром бродяг по жизни, клоунов, лицедеев, распутников, талантливых и бездарей, верных друзей и коварных предателей - общем, горячо любимых и близких мне по духу и образу жизни людей, с кем здороваясь за руку, кого просто хлопая по плечу - и этого хватит.
Это завтра начнётся сезон, - начнётся работа, нервотрёпка, интриги и обиды, кровь, пот и слёзы. И начнётся игра, правила, которой нельзя нарушать. Но я их нарушал... Как-то на собеседовании с главным режиссёром, человеком, под которым уже начала прогибаться театральная Россия, я высказал пожелание, чтобы его спектакли не походили один на другой. В кабинете повисла опасная пауза. Тихо жужжала муха. Главный тяжело вздохнул, после чего я почувствовал себя совсем тупым, и очень просто объяснил мне, что всю жизнь ставит один большой спектакль - про себя. С такой точкой зрения трудно было не согласиться. И я ушёл посрамлённый. Это было выше моего понимания. Чтобы все они, эти авторы - и классики, и современные, и отечественные и зарубежные, - которых мы ставили - все писали про нашего режиссёра?..
Пока я добирался до своей гримёрки, тут собралась уже вся наша братия. На узком гримировальном столике стояло: початая бутылка водки, три бутылки пива, одна, четвёртая - пустая уже, один большой помидор и пепельница, полная окурков. Все делились воспоминаниями о прошедшем отпуске. Мы с Татарином вспомнили, как поехали на рыбалку, ко мне на дачу. При этом, как водится, слегка выпили, чтоб отрешиться от городского бытия и забыться от трудов праведных. А здесь уже и густые лесные сумерки наступили. Порешили мы, что рыбачить пойдём на зорьке. Но Татарину вдруг пришла охота закинуть снасти на ночь. Я послал его ко всем чертям, и он охотно ушёл. Проснувшись утром, я не обнаружил ни рыбы, ни Татарина. И каково же было моё удивление, когда я нашёл его мирно лежащим на берегу. Он сладко спал на своём боевом посту, широко разинув рот и оглушая окрестности храпом. Но главная потеха была в том, что он забросил свою удочку параллельно берегу. На крючке извивался червяк, героически доживший до утра. Смеялись все, а громче всех - он, герой повествования, удивлявшийся и радовавшийся как ребёнок, тому, как ловко всё у него получилось. Ну, пока тут суть да дело, вторую выпили, и потом уж всё перемешалось, все куда-то рассосались
- кто по любовницам, кто с жёнами решал свои проблемы. А потом - звонок: нас созывали в зал, на сбор труппы.
IX.
Сварщик мокрой от холодного пота рукой выключил телевизор. Он узнал! - узнал в плотнике из фильма своего сегодняшнего посетителя. Но больше всего его встревожил тот, полицай... Что за чертовщина? Он направился на кухню, достал из холодильника водку, налил и залпом выпил стакан. И тут же налил ещё. Прихватив стакан с собой, он вернулся в комнату и уселся напротив аквариума. Посидел какое-то время, пристально всматриваясь в мутную глубину. Потом вдруг вскочил, схватил сачок и начал вылавливать рыб и спускать их в канализацию. Когда с рыбами было покончено, он принялся за водоросли. Когда и с этим было покончено, принялся за камни, коряги и прочую дребедень. Затем, осмотрев совершенно пустой аквариум и удовлетворившись результатом своего труда, он свернулся калачиком и заснул, припавши лбом к холодному стеклу, за которым, в мертвенной неподвижности, стояла зеленоватая, лишённая жизни глыба воды.
X.
Итак, нас позвали на сбор труппы. Наш режиссёр, человек с лицом Фернанделя, немного сумасшедший, как все талантливые люди, долго что-то мямлил про повороты судьбы и моменты истории, а потом заявил, что он уходит. После этих слов - если бы обвалился потолок, то никто ничего не заметил бы
- настолько все были ошарашены его заявлением. Мы только что получили госпремию, нас уже называли одним из лучших молодёжных театров страны - и вдруг такой афронт!
- Я думаю, что вы люди достаточно профессиональные и в состоянии сами позаботиться о себе, - сказал он напоследок и, отведя от нас взор, скрылся в своём кабинете.
Мы все разбрелись по театру, как стадо баранов, потерявшее своего пастуха. Были слышны всхлипывания из женской гримёрки. Я зашёл в репетиционный зал. Там, у окна, стоял патриарх нашего театра. В свои семьдесят лет, он, по роли пьесы, умудрялся мужественно падать с высоты большой бутафорской лошади, сооружённой в натуральную величину. Это был последний в его жизни спектакль, но тогда ещё никто этого не знал.
- Ну, как, Сеич? - обратился я к нему.
- Хер с ним... - Это было его любимое выражение.

- Переживём. И не такое переживали. Пойдём, выпьем.
- Он посмотрел в окно, потом добавил: - В Москву он рвётся...
- Сеич, а что такое совесть?
- «Совесть - не мозоль...» - не задумываясь, ответил он мне репликой из моей же несыгранной роли.
- «... разуться не заставит, - продолжил я фразу.
- Когда бы между мною и Миланом не совесть - двадцать совестен легло, я всё равно бы их перешагнул...» Действительно, ничего не оставалось делать, как
напиться до усёра. А к вечеру я вспомнил те же слова из «Бури», но в другом переводе - Соловьёва. Мне этот перевод нравился больше, и я залез на подоконник, чтобы было веселей компании:
- «Совесть? А это что - мозоль? Так я хромал! Нет, я такому богу не молюсь:
когда бы между мною и Миланом не совесть - двадцать совестей легло, я б их засахарил и с кашей съел...» - На этих словах я не удержался на подоконнике и вылетел на улицу. Так я очутился в просторной палате нейрохирургического отделения дежурной в тот день больницы, чего вам не желаю. Впрочем, где же ещё и поразмышлять-то о неисповедимых путях человеческих?
Ведь гримёрка-то была на втором этаже.
XI.
Это был шок, остановка дыхания, смертоносный укус эфы, подлой змеи... Красная удушающая лента, захлестнувшая меня на долгие годы. Она сидела, протянув свои длинные ноги, о которые я споткнулся и упал. О, сказка, о, предел моих желаний: погрузиться в благословенные глубины её глаз-озёр, мерцавших за густыми зарослями волос... Я упал на дно этого благословенного озера не раздумывая, пронзённый проклятой отравленной стрелой коварного Амура. О, ужасы разборок семейных отношений, о, подъездные объятья, о, подозрительные супруги - всё пережила наша любовь. О, Эльза! - ты научила меня любить и ненавидеть, ты заставила меня плакать, ты потребовала от меня быть мужчиной, ты превратила меня в охотника и жертву, в существо повыше обезьяны и чуть пониже Бога.
Я помню, я хорошо помню этот день, когда, целуясь в кустах у железнодорожного тоннеля, я услышал электричку, стремительно летевшую на нас. Мои руки проникали сквозь холодный нейлон к тёплому телу. Мы подскользнулись, я упал на неё... и вошёл в неё в тот момент, когда электричка с рёвом ворвалась в тоннель. В этот проклятый тоннель вместе с электричкой ворвался и я, и долгие годы не мог выехать из него. Потом я начал понимать, что это не тоннель, а лабиринт, по которому тащила меня злодейка-судьба...
Она поднималась по широкой больничной лестнице с сумкой яблок в руке, в глазах её стояли слёзы, а когда она меня увидела, слёзы потекли. Я тут же начал заливать, как тут весело, хотя ничего здесь весёлого не было, кроме того, что умирали каждый день. Потом она ушла.
- Это кто? - спросил меня в курилке сосед по палате.
- Женщина.
- Красивая, - односложно продолжил он.
- Знаю.
- Остерегайся!

- Почему?
- Она - красивая.
- Люблю.
Он вдруг странно задёргался и упал на пол. Я быстро достал из его кармана ложку и засунул ему между зубов. Мы все уже привыкли к его припадкам. Они начались у него после его последней горячей точки, когда его взяли в плен и расстреляли вместе с остальными. Но родился он в сорочке: началась атака, объект отбили. Он лежал в яме под телом своего мёртвого друга и думал, что уже на том свете. Жил он один - все родные уже покинули сей мир. Он страдал манией преследования, всё время твердил о том, что на него покушаются. Но когда спрашивали: за что? -он отмалчивался. Эту странность мы списывали на его войны. И всячески успокаивали его. Но он не успокаивался, а, наоборот, ещё больше выходил из себя.
- Я тут за год -второй раз, в нейрохирургии,- совпадение?
- Совпадение, - успокаивали его.
- Оба раза - у подъезда вырубают. Совпадение?
- Совпадение, - не зная уже, что на это сказать, говорили ему.
Мы, конечно, понимали, что это довольно странные совпадения. Но успокоительных объяснений не находили.
Я выписался. Получил одежду свою и пошёл со всеми прощаться. Он прошёл со мною в коридор и вдруг протянул мне ключи.
- Что это? - удивился я.
- Ключи от моей квартиры. Держи, не стесняйся. Я знаю - тебе надо. Меня выпишут только через неделю. А тебе пригодится, Буду рад.
Он развернулся и ушёл, оставив меня в растроганных чувствах.
... А ночью я опять убегал по огромному тоннелю, и опять за мною гнались. Только на сей раз гнались уже трое. - Так я нашёл своего третьего. Или он меня нашёл...
XII.
В сырой октябрьский день сидели мы с моим воякой на кухне в его квартире и пытались играть в шахматы. Играл я слабо, но, несмотря на мои прямолинейные и поверхностные ходы, он никак не мог сосредоточиться и дать мне достойный отпор. Вчера он приехал с похорон, откуда-то с Карпат, где хоронил своего друга, тоже солдата удачи. На вопросы о похоронах отвечал односложно и неохотно, видно, не хотел касаться этой темы. Сказал лишь: - Всё на мне было, родители - старики... И гроб заказывал, и крест, и могилу копал... - в общем, всё. - И замолк, уставившись в шахматную доску.
- Ты знаешь, - вдруг оторвался он от шахмат, - у меня такое чувство, что и мне тоже - недолго осталось...
Тут он сгрёб шахматы с доски.
- Я тебе ещё одну вещь скажу: я ведь женат.
- Как? - удивился я и невольно обвёл глазами кухню в поисках хоть какого-нибудь намёка на женское присутствие.
- Да вот так - бросила она меня. Увидала, какой я с войны вернулся, да и бросила. Да самое неприятное в этой истории то, что с братвой она связалась, с местной - ну, ты понимаешь. А мы даже не развелись ещё, и она тут, - он тоже обвёл глазами кухню, - всё ещё прописана. Вот я связываю это всё в одно, в одно целое... - он усмехнулся, - я имею в виду мои попадания в больницу - и неприглядная картина получается.
Тут за окном, во дворе, взвыла сигнализация. Он кивнул в сторону окна.
- Да вот, вот они - во дворе стоят.
Я посмотрел в мутное кухонное стекло: во дворе, действительно, стояла братва у красной «девятки». Их всегда видно издалека - по лицам, по запаху, по взглядам.
- И все они - вроде как в друзьях: приходят сюда водку пьянствовать, разговоры заводят... - продолжал он, - Вон тот, самый здоровый, видишь? Мой сосед сверху. Он у них за старшего. Он приходит чаще других
- вроде как самый первый друг... И самое неприятное
- я как-то видел её в его машине. Приходит он ко мне сюда, спросить бы его, да не могу - ну, ты понимаешь...
Я сразу понял серьёзность ситуации.
- Тебе надо подать на развод и выписать её нахер.
- Я этим и намерен теперь заняться. Но квартиру, по-видимому, придётся менять. Я всё тянул, жалел её, суку... Но, видать, другого выхода нет. Я как-то раз завёлся до такой степени, что мысль пришла: замочу кого-нибудь из них, чтоб поняли, с кем имеют дело. Но нет, хватит крови. Пусть живёт, как хочет.
- И с кем хочет, - добавил я.
- Я вот всё думаю, - продолжал он. - за что мне всё это: война, кровь? Грехи отцов... или в прошлой жизни что-то такое было, а? - если она существует, конечно, эта проклятая жизнь... Ты не думай, что я хороший: у меня руки в крови по локоть... я по колено
- в крови... Чувствуешь, - пахнет кровью? На стенах - кровь... на окнах... впереди - большая кровь... Я вижу, вижу!..
У него начался припадок.
XIII.
Это произошло в такой же сырой октябрьский день - день моего рождения, спустя недели две после нашего разговора. Я заранее позвонил своему новому другу, и мы договорились, что встретим этот мой день втроём: я, он и Эльза.
Я открыл дверь ключом, который так и остался у меня после больницы, и сразу прошёл на кухню. Эльза же наоборот, тут же кинулась прочь от кухни, в залу, и включила телевизор. Будто ей телека дома не хватает: нет, чтобы помочь! Дверь в спальню хозяина была стеклянной, и я, когда проходил мимо, отметил, что он лежит - стало быть, спит. Ну, я решил его не будить.
Поставил я казан на огонь, раскалил масло, чтобы подсолнухом не пахло, забросил лук. А что вы сидите,
- делайте! Рецепт продаю! Так, забросил лук, поджарил, потом мясо сверху, чтобы сок дало, потом поджарить, как на шашлык, - корочка должна быть. Мясо уже подрумянилось, и ноздри стал дразнить приятный запах... Теперь морковочку нашинковать и забросить её, голубушку, как вещает папа отечественного рока, а ныне главный повар страны с экрана. Так-так, запашок уже пошёл, заполняя чем- то неприятно пахнущую квартиру уютом и теплом. - «Всё-таки мрачная у него квартира... - отчего-то подумалось мне. - Хотя и шикарная, потолки высокие и прочее; раньше их строили только для начальства».
На кухонном столе был бардак - это я сразу отметил, ещё как только вошёл в кухню: посреди стола
- полбутылки водки, а две пустые - на полу, немытые стаканы, тарелки, вилки громоздились одно на другое. Да-а, хозяин, видно, сильно подгулял накануне. За всеми этими размышлениями я продолжал колдовать над казан<

Добавлено (09.06.2008, 23:14)
---------------------------------------------
За всеми этими размышлениями я продолжал колдовать над казаном: долил воды, покипело всё - дошло дело до риса, а это в плове - главное! Всё зависит от самого риса и от количества воды. Перелил воды - каша, недолил - погорит мясо.
Стою я, рис перебираю, и какое-то сомнение меня вдруг взяло: мы с Эльзой тут уже целый час, а хозяин всё что-то не просыпается. И пошёл я в его комнату, посмотреть. Вошёл и увидел - по его позе, по запаху, стоящему здесь, по его рукам, вцепившимся в простыню, - понял наконец-то, почему он до сих пор не встаёт...
На цыпочках, тихо, боясь разбудить спящего вечным сном солдата, я вышел из комнаты. Направился на кухню. В голове мелькнуло: пора запускать рис. А это такая подлая штука - рис. Ну, я же вам говорил! Вот стряхнул его с ложки - всё должно соскочить. А если не соскакивает - всё, каша. Не соскакивает!! Не соскакивает!!.. только сейчас я начал что-то соображать. Только теперь я распознал этот запах - сладковатый дух разлагающейся плоти, который теперь смешивался с чудным ароматом моего плова и приобретал зловещий запах преступления.
Я снял казан с плиты. Хозяину этого дома плов уже не понадобится. Зашёл в залу к Эльзе: - Уходим. Всё объясню на улице.
XIV.
Ночью я подъехал к дому несчастного Валеры. Не мог я бросить его. Не мог оставить дальше гнить на своём диване. Надо было что-то предпринять. Лил дождь, вовсю хлестал ветер. Воплощения моих героев в реальной жизни начали играть свою игру. Это нагромождение смертей мне не нравилось. Я не люблю смерть... с её запахами и предчувствованиями. На улице было темно - хоть глаз выколи.
Осторожно поднявшись по гулкой лестнице огромного мрачного подъезда, я открыл своим ключом, зашёл в квартиру и запер дверь. Бедняга лежал в той же позе, в какой я его оставил: лежал точно так же, как плотник из моего романа: лицом вниз, сгребая руками пространство вокруг себя.
тут я явственно услышал, что в замок входной двери вставляют ключ. Сердце моё сначала остановилось, а затем начало громко биться о рёбра. Так я понял на себе значение выражения «сердце рвётся из груди». Я сумел сообразить, что надо делать. Быстро выключил свет и успел проскользнуть в зал, благо, с ключом долго возились. Явно, тот, за дверью, был нечастым гостем в этом доме. Но вот дверь открылась. Вошли двое. Послышался приглушённый разговор шёпотом. Так и есть, двое - мужчина и женщина. Я напрягся.
- А вдруг нас кто-то видел? - прошептала женщина.
- Да не бойся ты! Это подъезд пенсионеров, забыла, что ли? Они «спокойки» посмотрят, на горшок, и — спать... - забасил мужской голос. - Ну, прошу к усопшему.
Они зашли и включили свет.
- Ого, - сказал мужчина, - весьма подванивает. Да, он уж тут третий день бока отлёживает. - Женщина всхлипнула. - Ты чего, плачешь, что ли?
- Мне его жалко...
- Э-э, голубушка, раньше надо было жалеть, - в мужском голосе зазвенела злость. - Сама задумала, с-сука... А теперь жалко!
- как же его хоронить, - он потечёт весь?.. - через паузу раздался холодный голос женщины, и без намёка на слёзы.
- Надо, чтобы всё выглядело натурально, - устало сказал мужчина. - Сколько раз тебе говорить: ты - жила на даче, у подруги, завтра утром приедешь за вещами. Вошла, мол, в комнату, а муженёк, ах, уже на небесах. Всё чики-чики, бля. Припадок, - всё натурально. Клиент доволен, клиентка тоже.
Я почувствовал, как на моей голове зашевелились волосы.
- А вдруг тебя возьмут - ты же к нему ходил!
- Пусть берут. Мало ли тут придурков бывало.
- А как всё... ну... произошло. Он не мучился?
- Как. как... Бухнули... я про тебя начал рассказывать... У него припадок... я его - в постельку и подушечкой... И чики-чики.
«Эх, чёрт, магнитофон бы... записать!» -промелькнуло у меня в голове.
Женщина вновь всхлипнула.
- Ну, сколько раз тебе повторять! - в увещевательной интонации мужского голоса вновь зазвенела стальная нотка. - Он ведь подал на развод, а на разводе, как пить дать, доказал бы, что ты живёшь с другим - всё! Пиздец! Ему поверят. Он инвалид - раз. Детей нет - два. И всё - ты вылетаешь из хаты, как пробка из бутылки. Главное, плачь побольше, кричи, люблю, мол, вернуться хотела, как услышала про развод... ну, и всё такое подобное. Ладно, кончай сопли распускать. Пойдём, помянем, - там должно остаться. И не нервничай. Хата наша.
В комнате щёлкнул выключатель. Они прошли на кухню.
Через полчаса они ушли - осторожно ушли, как шакалы, сожравшие мёртвого льва, волоча с собой мешок с пустыми бутылками - уликами...
Больше мне нечего было здесь делать. Разве что
- заказать молебен за упокой его души.
На улице я набрал номер милиции и сказал ответившему мне дежурному по городу:
- На улице Мира, дом восемь, квартира тридцать, - лежит труп хозяина квартиры. Это убийство. И повесил трубку.
Дома, глянув машинально в зеркало, я обнаружил на своём виске прядь седых волос.
XV.
Сварщик не пошёл на работу. Но дома оставаться он тоже не мог. То, что он увидел вчера по телевизору, потрясло его. Но ведь он не имел к увиденному в фильме никакого отношения!
Он бесцельно бродил по улицам предместья, пока путь его не пересекла похоронная процессия. Он посторонился, хотел пройти миом, но какая-то неодолимая сила потащила его следом. Потом он забежал вперёд, чтобы взглянуть на крест. PI похолодел: ну, точно, это - его крест, его работа, в этом не было никаких сомнений. Мелькнула мысль скрыться, спрятаться, но он продолжал брести вместе со всеми, сам не зная, почему и зачем.
После недолгих прощаний, гроб быстро опустили в могилу, закопали, установив крест, и все разошлись. Нет, не все... У могилы, спиной к сварщику, стояла знакомая фигура. Вот человек этот повернулся к сварщику, и тот узнал в нём вчерашнего клиента. Плотника! Тут с дуба, стоящего близ свежей могилы, с шумом снялся огромный чёрный ворон и с размаху опустился на крест. Металлическая перекладина не выдержала нагрузки и с треском отвалилась, - ворон с громким карканьем пёрнул и шмякнулся оземь. И тут сварщик завопил, развернулся и бросился домой.
Ворвавшись в квартиру, он подбежал к зеркалу. Оттуда в глаза смотрел полицай, в форме, со свастикой на рукаве... Сварщик сорвал с себя одежду, швырнул её в угол. Босиком, в одних трусах, он подошёл к аквариуму и постоял так немного, как бы на что-то решаясь. Затем вскочил на стул, опустил одну ногу в воду, опустил вторую. Затем присел по шею. Вода хлынула через край... испуганно метнулась одинокая рыбка, чудом уцелевшая, после вчерашнего опустошительного погрома. На прощание набрал в лёгкие воздуха и окунулся с головой... Огромная банка всосала его мгновенно, как будто давно ждала
этого момента, как всасывает осьминог свою долгожданную жертву. Выскользнувшая вместе с водой рыбка билась хвостом об пол: сквозь стекло видно было, как на руке у сварщика медленно проступает свастика. Было тихо, только в углу ныло радио: исполнялись галицийские напевы...
XVI.
«... и лежал я среди этого всего благолепного пейзажа - или, если хотите, - пейзажного благолепия
- и. по обыкновению, рассуждал, как много может Слово. Слово, как руководство к действию: Гегель, Ницше, Шпенглер и - как результат - «Майн Кампф». Огромные труды товарища Маркса и - как результат - маленькая газета товарища Ленина «Искра». Она стала руководством к действию, и - результат - замечательный результат!»
Тут я заметил, что к чахлому ростку моего вдохновения подошёл огромный белый козёл и начал нагло обгладывать его. Я страшно разозлился и стал отгонять его с криками. Но он плевать хотел на мои угрозы и продолжал своё чёрное дело. Тут уж я схватил тяжёлую суковатую палку и шарахнул его между рогов. И тот испустил дух. Только было я хотел отпраздновать победу, как тут же с ужасом заметил, что с другой стороны подошёл... точно такой же козёл, но только чёрный. Он смотрел на меня с таким наглым видом, что я понял: сопротивление бесполезно! И я плюнул на это - пусть жрут.
И отошёл с этого места, и взобрался на вершину горы, и посмотрел вниз, на мою долину... - везде бродили козлы и объедали мои побеги. И решил я остаться здесь, на Горе, и не спускаться больше в эту прекрасную, но проклятую для меня долину! С козлами не поборешься. Но время рассуждает иначе.
XVII.
Ночью раздался звонок. На пороге стоял мой юродивый и, по обыкновению, чему-то улыбался.
- Я, брат, прощаться пришёл. Ухожу в монастырь. Берут, брат! - с гордостью сказал он.
Тут только я заметил, что он в одних носках. Я достал свои старые туристические ботинки и молча протянул ему.
- Не надо, брат, всё есть у меня. Тут я понял, что он не шутит.
- Куда же ты? - всерьёз испугался я. - Пропадёшь там, среди монахов! - ты же выпить любишь, и вообще...
- И вдруг, неожиданно для самого себя, я взмолился:
- Не покидай! Я же один остаюсь...
- Нет, решено. А ты ещё не один... пока. А станешь...
- тут он, не договорив, выскользнул за дверь.
- Стой, подлец! Врёшь, не уйдёшь! - заорал я и рванул за ним. Но, увы, - подлец исчез, как будто его ветром сдуло. Очень мне не понравился этот его визит. На что это он намекал, говоря, что я «пока не один»?
Многозначителен, подлец, - такое ощущение, что он знает больше, чем говорит. Так что же он хотел сказать этим своим «не один»? Может, он на Эльзу намекал? И почему вдруг пренебрёг моими ботинками, верой и правдой прослужившими мне столько лет, купленными ещё до ужасов рыночной экономики. И даже в дом не зашёл, в мой дом, служивший прекрасным приютом для многих одиноких странников?
- ведь не чум это и не лепрозорий...
- Я - атеист! - крикнул я в ночь и швырнул ботинки вслед подлецу...
Полон нехороших предчувствий, на следующий день я поехал к Эльзе. Две цыпочки мне сообщили, что она в банке. Я не стал с ними долго галантничать, разве что, одной посоветовал сменить цвет волос, а другой - выражение лица, потому что оно было такое, будто кто-то забрался ей под юбку и изнутри приятно так щекочет. Ну и отправился я к этому банку, дабы своим появлением приятно нарушить скуку буден.
Я выбрал местечко поудобнее, чтобы не пропустить свет очей моих, радость моего сердца, и чтобы она увидела мою щенячью преданность и прониклась соответствующим чувством. Пристроился я под плакатом: «НОВОЕ ПОКОЛЕНИЕ ВЫБИРАЕТ»
- с одной стороны, а что оно выбирает, можно было понять с противоположной, где плакат гласил: «ИХ РАЗЫСКИВАЕТ МИЛИЦИЯ». Вот так я и сидел, пингвин влюблённый, под неярким солнышком, на порожке, протёртом задами множества других влюблённых пингвинов.
Сидел я долго, и так мне это поднадоело, что даже было уже оторвал я корму от причала, как вдруг вижу: из банковского дворика выезжает шикарная такая иномарка, а в ней сидит моё счастье, ненаглядная моя с каким-то довольно подержанным мужичком, и катят они прямёхонько мимо меня, как будто я мусорный ящик где-нибудь на Бродвее, да и то меньше, потому что ящик они бы объехали, а меня наверняка бы сбили, не заметили: до того оба счастливы, ну как дети, удравшие от воспитательницы. Верно заметил в своём романе великий граф, сказавший «Всё смешалось в доме Облонских». Вот точно так же смешалось всё и в моей голове. И приземлился я обратно на ступеньки. «Нет! - говорил я себе, - она не блядь, она меня любит!!
- Врёшь, - твердил другой голос, - ты же видел, что у неё счастье прёт из всех щелей и течёт по асфальту». - У меня не было никаких мыслей. Я просто сидел и смотрел вслед промелькнувшей машине.
Сколько я так просидел, не помню. Потом встал и пошёл, куда глаза глядят. И ноги сами привели меня к дому солдата.
XVIII.
...этот день, когда я стану счастливым, я представляю очень хорошо: я в море, тихое шуршание плавников акул у меня за спиной... Или: багровое заходящее солнце, и воздух, напоённый тёплым, горьковатым запахом полыни - тем сказочным запахом детства, который не забывается и к старости... Но не вернуть эти прекрасные года, не вернуть, лучше и не вспоминать.
Кто скажет, почему нам так хорошо сначала и так плохо потом? И остаются только воспоминания, такие прекрасные воспоминания...
Вот такая картинка: стою под электрическими часами на площади Восстания, солнце жарит вовсю, мне двенадцать лет, а впереди ожидание чего-то большого, нет, огромного! И я жду, я пока ещё только всего лишь жду, когда стукнет «6», чтобы я мог поехать на вокзал, где меня ждут, и уехать, наконец, из этого мерзкого города, который меня не любит, а его просто ненавижу! - это ожидание так вошло в меня, осталось, запечатлелось в памяти сердца. Почему я так и не смог вырваться отсюда, почему, куда бы я ни уезжал, всякий раз возвращался вновь. Кто меня любил - давно предал, кто верил - разочаровался, и только пустые сердца постукивают в такт: тук-тук-тук. Этот стук похож на стук колёс поездов, уходящих в неизвестном направлении.
Почему мы так любим собственное детство, почему нам так нравится жить вчерашним? - А потому, что там, в детстве, и находится то прошлое настоящее, что даёт нам силы, внушает надежду на лучшие времена.

XIX
Я стоял у подъезда и тупо смотрел на входную дверь. Думать, зачем я здесь, - я не мог, и вообще ни о чём думать не мог: как только начинал, сразу уставал. И когда я окончательно устал, то вошёл в подъезд, поднялся по гулкой лестнице и нажал на кнопку звонка, который тут же эхом отозвался там, за запертой дверью, которую, конечно, никто не открыл. Так и стоял я перед дверью и глазел на обшарпанный дерматин, пока не услышал, что наверху кто-то вышел и теперь спускается по лестнице, тяжело дыша. Когда показалась тётка, вид которой свидетельствовал о пожизненной обречённости ходить в магазин за кефиром, я нарочно недоумённо воззрился на дверь, закинув крючок на вечный женский бич -болтливость. Но этот зелёный берет под красным платком прошёл мимо меня, дыхнув Золотой Ордой, посеяв в моей душе сомнения в знании женской психологии. Но я обрёл потерянную было уверенность, когда она басом, весьма неожиданным для её внешности, прогудела:
- Она нету дома.
- А где... она? - задал я глупейший вопрос.
- Она улям... помер...
- Почему... Отчего? - изобразил я удивление.
- Не знай, ничего не знай... Жена хоронил... собак такой!
- По-почему - «собак»?
- Кидал мужа родной... он, бить больной была... друзья водил, водка пила... - и, с укоризной взглянув на меня как на воплощение всех друзей, с которыми он пил водку и допился до могилы, она рванула вниз со скоростью, какой бы мог позавидовать шестисотый «Мерседес», если бы умел ездить по лестницам.
И тут я понял, зачем я сюда пришёл. Я должен был подняться этажом выше, к его соседу, услышать голос этого соседа и убедиться в том, что моя наводка сработала.
Я поднялся на этаж выше, и звонок сыграл на моих напряжённых нервах «Калинку». Дверь мне открыл злостно-забитый тип, и вид у него был такой, словно его оторвали от таких любимых занятий, как вырывание ногтей у жертвы, спиливание зубов или кастрация.
- Чего надо? - спросил он.
- Понимаешь, какая штука, - начал я как можно вежливей, - прихожу я к другу в гости, и тут, на лестнице, узнаю, что он... умер. Что, как? - давай по соседям звонить... никто не открывает. Вот ты... Вы первый!
- А чего тут говорить, - похоронила его жена... Ты не из ментовки? - вдруг что-то явственно повернулось в его голове, и на лице возникли первые признаки интереса. Я люблю такие лица - они как открытые пособия по физиономистике.
- Нет, я просто друг, - ответил я.
- Проходи.
Я зашёл в его берлогу с острым чувством недостатка пистолета за пазухой. Он провёл меня на кухню.
Он смотрел не мигая, но думал явно не обо мне, а о чём-то ко мне не имеющем отношения. Я тоже как бы смотрел на него, но тоже его не видел. Перед глазами у меня стояло лицо мёртвого Валеры.
Маленький сын, игравший в соседней комнате, тоже думал о чём-то своём, может, о своей маме; а его мама, смотря на сына, думала о муже, а, может, смотря на мужа, думала о любовнике, а её любовник, смотря на неё, думал о своей жене... - и так прялась-вытягивалась та нить, которая всё-таки замыкалась где-то, в невидимой для нас точке, может, где-нибудь на Северном полюсе, где какой-нибудь псих-одиночка водружал флаг своей страны.
Он открыл холодильник и достал бутылку водки:
- Помянем... он тебе друг... - и, не дожидаясь моего ответа, разлил водку по стаканам. Однако, не увидев на моём лице признаков удовольствия, спросил:
- Ты чего, не пьёшь, что ли?
- Я абстинент.
- А это что, пидорас?
- Это человек, который не пьёт с незнакомцами. На лице его отразились следы внутренней борьбы
- очевидно, что он не решил ещё для себя, как со мной говорить, потому что сомневался в случайности моего визита.
Наконец он решил нахамить.
- Пидорас - это человек, который не хочет выпить за братана!
Я поднял стакан. Он тоже, и я заметил, как у него дрожит рука.
- Третий день всё пью, - перехватив мой взгляд, пояснил он. - Из-за твоего друга. Два дня просидел в ментовке.
- Почему? - поинтересовался я.
- Да всё выясняли, почему я к нему в гости ходил. А что, я к соседу не могу зайти, что ли? Что да как. - Сам не могу понять, - очень убедительно сказал он. - У парня припадок, он задохнулся. А у меня алиби - меня тогда вообще в городе не было. Ну, раз менты копают, видимо, что-то было... - он задумчиво посмотрел на меня. - Да что ж мы сидим, выпьем, земляк!

- Увы, - сказал я отчётливо, - я тебе не земляк. Я с Западной Украины.
- Так как же не земляк! - почему-то обрадовался он. - У меня дед из бендеровцев. Пятнадцать лет в Сибири - и чики-чики.
Так, ещё один кирпичик встал на своё место. Таким образом и звучала та фуга, которую играла жизнь на клавишах времени.
- Жил-был один человек, - сказал я, задумчиво рассматривая содержимое своего стакана. - И очень он любил приговорки разные. Это его и сгубило.
- И что с ним случилось? - поинтересовался он.

- Он умер. - Поставил я стакан на стол. Я озадачил его.
- А я слышал по-другому.
- Как же? - теперь поинтересовался я.

- Что он разбогател! - Он довольно рассмеялся. А потом вдруг резко оборвал смех. И я понял, что он не так глуп, как кажется. - Вот смотрю я на тебя, и мне кажется, что ты на что-то намекаешь, а? Если есть, что сказать - говори.
- Нервы, - ответил я.

- А-а-а, - с явным облегчением протянул он. - Ну, ты не очень переживай за него. Мы узнавали: он всё равно был не жилец...
- Почему?
- Врачи сказали, при его болезни это - вопрос времени. Или рано, или поздно, но всё одно... Ты вот что: мне следак сказал, если какие друзья появятся, - звонить ему. Ты уж адресок оставь, помоги следствию, выполни гражданский долг.
- Ну, давай, пиши, - ответил я.
Он достал электронную записную книжку, и я продиктовал ему адрес.
На этом мы расстались.
Нет, с жизнью мне расставаться ещё не хотелось.
Я ему дал адрес районной прокуратуры.
XX.
Этого разговора было не избежать. Я стоял перед ней, сжимая в руке букетик ландышей, и заранее знал, что я проиграл.
- А я выхожу замуж... «Где-то на белом свете...»
- ...его я не люблю, но он богат и намерен обеспечить мне и моим детям счастливую жизнь...
«...там, где всегда мороз...»
-... а с тобой у нас нет будущего...
«...трутся спиной медведи...»
- ... и никогда не было. Я тебе изменила... и намерена это продолжать и дальше. Потому что моё терпение совсем лопнуло... когда ты не дал мне денег на дантиста...
- Я буду послушен завету Господа, - сказал я. - А он сказал: «Не убий».
- Мне твои дурацкие шуточки - вот здесь уже! - Она выразительно коснулась ладонью шеи.
«Ах, какая прекрасная рука, какой вдохновенный жест!»
- Я уже устала... У меня растут дети, которым нужно... - На её чудных ресницах появились слёзы. А вдруг?.. Нет... Чуда не произошло.
- У нас с тобою было прекрасное прошлое. Я буду вспоминать это время всю жизнь...
«Ах, какие красивые слова, какой высокий стиль, ах, какой высокий...»
- А как же я?
- Это твои проблемы.
И тут я сломался. Мизансцена такая: Она - стоя, Он - на коленях перед ней. Текста нет. Пауза.
Пошёл текст. Смысл: вернись, я всё прощу.
Текста нет. - Она - медленное покачивание головы справа налево. Потом - слева направо.
Пошёл текст героя: ...- Нет, не действует, не пробивает, не работает!!!
Камера, крупный план. - В его глазах метался пьяный пламень.
Его глаза мужественно сухи. Медальный профиль. Не работает. Мужественный поворот головы
героя за героиней, отход героини в глубь подъезда -ах, какая проза - герой продолжает стоять на коленях, - героиня исчезает в своей трёхкомнатной квартире -выплаченной, кооперативной. Камера, крупный план героя. На глазах героя слёзы... - Всё, всё снято! Слёзы продолжают течь. О, это уже не слёзы, это поток, целый водопад! Плачет, дурачок! Ничего, пусть поплачет. А мне его не жалко. Да ну его.
«Трутся спиной медведи, вертится земля...» Всё. Конец цитаты.
.....................

Добавлено (09.06.2008, 23:15)
---------------------------------------------
Я поднялся с колен, осмотрел поле битвы и вдруг внезапно понял, что это такое - одиночество. Одиночество не выразишь словами, его не опишешь на бумаге. Оно беспощадно, как скальпель хирурга. оно обволакивает тебя так нежно и ласково, ты не сопротивляешься, у тебя нет сил противостоять, оно окутывает тебя как саван, как больничный халат перед входом в операционную - этот путь ты проходишь в нём... Потом с тебя его снимают и говорят: «Потерпите, сначала вам будет больно, а потом хорошо». Тут тебе и начинается одиночество.
- У МЕНЯ ЕСТЬ ПЕЙДЖЕР, И Я СПОКОЕН1 СИСТЕМА ПЕРСОНАЛЬНОГО РАДИОВЫЗОВА! ПЕЙДЖЕРЫ «Моторолла и НеЕС»! ОБСЛУЖИВАНИЕ В 20 ГОРОДАХ! ДОСТАВКА И КОНСУЛЬТАЦИЯ БЕСПЛАТНО1 За подробной консультацией обращаться
в магазин «КРАФТ».
Лицензия выдана Минсвязи РТ...
Я понял: я неспокоен потому, что у меня нет пейджера! Нет у меня этого ебаного пейджера! Ну нету пейджера у меня, и я неспокоен!!! Нет, не было и не будет! Самое главное, я не знал, что с ним делать. Может, мне купить этот пейджер и успокоиться ?!
XXI.
А в это время в театре начался пожар.
... сигарета уже упала на матрац, брошенныи в углу, он тихонечко тлел, потом загорелся. И постепенно начали плавиться провода, которым было уже сто лет, - те, по которым ещё 127 текло. - И пошло, и поехало... А всё дело происходило в подвале, в электроцеху Пламя прорвалось из подвала прямо на сцену, и уже кулисы прихватило, пошло по колосникам... - сцена уже горела синим пламенем. Загорелось фойе, плавился плексиглас аквариумов... рыбы сварились и плавали пузом вверх. Загорелся зал. Дубовый паркет выделял едкий запах горелого лака, и дым этот густой пеленой поднимался к потолку. Белоснежные стены сразу закоптились, почернели. Горело уже всё: и репзал, и кабинет режиссёра, горели лестницы и переходы, особенно эффектно горели стулья в зрительном зале, начинённые поролоном... Горели декорации, взрывались лампы и прожектора, огонь не щадил ничего, - горели надежды и мечты, тревоги и сомнения, горели заработанные честным трудом инфаркты и геморрои, звания и награды, горели мечты и чаяния... - горело всё, что могло гореть.
Да, тут уж ничего не помогло: пожарники бестолково бегали со своими шлангами, - всё уже догорало, огонь отпраздновал своё торжество. И попытки спасти хоть что-то было напрасны... - «... Да охранят нас ангелы Господни!»
«... и всё из-за чего? Из-за Гекубы! Что ему Гекуба, что он Гекубе, чтоб о ней рыдать?..»
Горел театр. Я стоял и смотрел. Смотрел и вспоминал всё плохое и хорошее, что было у меня в этом театре. И никак не мог решить, чего же было больше. Вдруг над пепелищем поднялась гигантская фигура из языков пламени. Она формировалась, росла и наконец выросла... погодите, кто это? Постойте, постойте... - не может быть! Да это же Он, наш Главный. В руке его сверкала Маска, театральная маска -эмблема ТЕАТРА - вся усыпанная бриллиантами. Поколебавшись над пепелищем, гигантская фигура огромными шагами начала удаляться, удаляться... и через несколько секунд совершенно исчезла из виду...
Внезапно потемнело всё вокруг, небо заволокло тучами, поднялся сильный ветер - он завыл, как бешеный пёс, поднял всю пыль с тротуаров, громыхнул гром, молнии расчертили всё небо причудливыми полосами. А потом началось нечто невообразимое; небо смешалось с землёй - страшный грохот вперемешку с воем ветра наполнили город. Крыши срывало с домов, и они носились над улицами, как огромные бабочки. Над городом разразилась буря...
«Почтовый Курьер» апрель 1996 года.
«Буря, скоро грянет буря!» - написал в начале века наш земляк. Видно, чувствовал, за что дадут Молодёжному театру российскую премию года -«Золотую Маску». Москвичи роптали. А вот режиссёр приз почему-то забрал. И пропал. Сценаристу Шекспиру и труппе ничего не обломилось». - Конец цитаты.
XXII.
И тут я решил начать новую жизнь...
С огнём в груди и жаждой мести Эльзе,
по принципу «клин клином вышибают»,
подтянутый, побритый, весь покрытый ароматами... - так пахло отовсюду -
и, извините, какими!
Ах. как я хотел положить жизнь на алтарь супружества и частной жизни...
И театру уж не будет места в ней...
Неважно, что два часа уж ночи было, и хорошо, что было 2 часа!
О. стих великий, ты моё спасенье, в тебе топлю я боль своих обид.
Как дверь открылась, я кричу: - Руки, руки прошу! -
И от груди рука идёт, а в ней букет зажат.
Мамаша рада аж до неприличья - такая толстая - трамвай бы позавидовал -
бутылки три с собою у меня - в них радость завтрашнего дня.
Уже никто не замечает, что поздно, и трамваи уж не ходят:
такая радость -свататься пришёл судьбе назло.
И скажут про меня: смотрите, вот пройдоха! - покинут, а не сломлен,
он женится, судьбе назло! - кладёт своим поступком всех он на лопатки, -
всех говорить заставил о себе!
Пока тут суть да дело, пока на стол мамаша накрывала,
с девицей разговаривал глазами и молча нежно руку пожимал.
А говорил я ей, что я хороший, и про достоинства мужские говорил:
ну чем нам, мужикам, ещё гордиться?
Мамаша услыхала это дело и глаз свой подлый положила на меня,
невинного ягнёнка.
Вот так мы тихо-мирно время проводили и потихоньку нашу водку пили -
уже вторая булькала у нас в желудках.
Мамаша пела мне тем временем на ухо, что дочка - девственница (в двадцать пять-то лет!)
В то время, как я знал, что дочка эта,
уже как 10 лет тому назад, приятеля-соседа заразила
болезнью той, что триппером зовётся.
Товар подпорчен был, и в том сомненья нет,
но я на это всё решил глаза закрыть.
Мамаша разговаривает сладко: ну - пьяная, чего же с пьяной взять?
Меж делом тёщу вдруг на танцы потянуло, и молвит так, прижавшись жирным телом:
- А правду про мужское говорил?
- Конечно, - говорю ей, - правду. И, дурень, крест святой кладу.
Уж третья выпита, и подлая нам ложе стелит, как в свадебную ночь, и говорит всё так же сладко:
- Останься лучше здесь, ведь далеко идти-то... А я-то понимаю: в постелю с дочкой хочет
уложить,
а завтра счёт к замужеству предъявит. - А мне того и надо.
Пока ходил в сортир опорожняться, пока я потихоньку раздевался,
потом в кровать залез и обнаружил гору жира -тёщу ненаглядную мою.
Схватив меня, как ёршик для бутылок, да как засунет
меня себе вовнутрь, ну и давай меня использовать,
да в те места, откуда нет детей...
И час уже прошёл, и два, - а я стараюсь,
и пот с меня течёт. Даёт минуту мне на отдых.
Тут я спросил: - Как это понимать?
Ответствует она: - Да я же не могу
отдать дочь хрен знает за кого, кого не знаю -надобно проверить,
правду ль ты глаголил про мужское?
Терять мне было нечего, и так я постарался,
что утром, уходя, уж еле ноги уносил.
А уходя, спросил: - А как же дело
с замужеством на дочке обстоит?
И тут она сказала: - Всё о'кей,
по виду твоему не скажешь - я довольна,
при том, что я довольна не бываю никогда.
Даю добро. Ты приходи скорее,
а то товар испортится, сгниёт.
«Пускай гниёт!» - на улице решил я,
поклявшися сюда не возвращаться,
в сию обитель роз. И я решил
пока что не жениться.
И понял я, что с бабами мне счастья не найти,
И жизнь свою уже не поменяешь.
Что это я начал путать жанры? Зато какие поэтические цитаты!
«Ах, то была царица Маб».

XXIII
И бродил он по этому огромному городу, и время спуталось: не мог определить, сколько он здесь находится - день, час, год? И уже казалось, что это продолжается всю жизнь. Ничего ему не удавалось, даже самое простое. Например, попытаться узнать, где начинается завод и где он заканчивается: кровля уходила в небеса, а стен он вообще найти не мог, сколько ни бродил из цеха в цех. Шум моторов стоял повсюду, нельзя было нигде спрятаться от этого непрерывного гула. И кругом стоял запах горелого масла.
Временами ему казалось, что внутри у него тоже находится работающий двигатель, а по венам течёт машинное масло...
От этого можно было сойти с ума. Самое главное - он не знал, чем ему здесь заняться, и вообще - почему он здесь находится.
Все вокруг были заняты каким-то своим делом, на него не обращали внимания, и работы ему не находилось никакой, даже самой простой: ничего ему не доверяли. Все были подчинены неведомой высшей идее, и весь завод был подчинён ей - этой идее, навряд ли понятной, и вообще - навряд ли ведомой для людей, работающих здесь. Никто не мог толком сказать или даже предположить, что это за идея и в чём она заключается. Он тоже не имел об этом ни малейшего представления. Одно-единственное он представлял себе абсолютно чётко - это то, что он здесь лишний.
И встретился один мудрец во время его мытарств и спросил его: «Что ты тут делаешь? не твоё это место». Он ответил. И выслушал тот его внимательно, и пожалел его, и показал ему, где находится выход, и дал ему работу.
И вот вырвался он на свежий воздух, и вздохнул полной грудью, и увидел свет небесный, и понял всё, что не ценил прежде.
Отныне орудием его труда была кирка да лопата. А место, где он орудовал ими, - городское кладбище, куда выносили тех, кто выбыл из игры. А напоследок мудрец дал ему совет, чтобы тот в свои опасные игры не играл - в те, в которые играл до этого, чтобы напрочь забыл про проклятую жизнь свою и чтобы бумагу больше не марал, а вёл жизнь сознательную и спокойную. А ещё - чтобы водку не пил и с женщинами не баловался... И так он теперь был рад своей новой жизни, что даже молился за здоровье своего мудреца. Хотя сам в Бога не верил.
Птицы будили его по утрам, синее небо встречало его с крыльца сторожки, где он обитал, и был он счастлив тем, что всё прошлое - позади и что по ночам не мучают кошмары.
Не умирал здесь никто, и никто не тревожил его покой, даже странно было: уже месяц прошёл, а в его услугах никто не нуждался. Но однажды вечером он проходил по отдалённой аллее, куда обычно ходил за полынью, и оторопел: свежая могила появилась на аллее, хотя он мог поклясться, что вчера ещё её не было. - Так он долго стоял в недоумении, что начало ему казаться, что там, в глубине, кто-то шевелится и зовёт на помощь. Тщетно он пытался отмахнуться от этого наваждения и внушал себе, что это забытая уже игра его воображения. Но игра эта уже захватила его настолько, что он быстро сбегал в сторожку за лопатой и, не колеблясь в сомнениях, начал раскапывать могилу. Земля поддавалась удивительно легко, как будто это и не земля вовсе. Он всё ждал, когда его лопата стукнет по крышке гроба. Но вдруг из рыхлой земли показалась нога в ботинке, потом рука, туловище... наконец голова. Боже, это же бедолага Валера, которого он оставил тогда в его квартире, мёртвого! Лежал он совершенно как живой, выглядел даже лучше, чем в тот день, оставленный на произвол судьбы. Ему показалось даже, что он дышит, что он вот-вот пошевельнётся. Впечатления были настолько сильными, что он невольно наклонился над покойным, ожидая почувствовать запах тления, как вдруг чихнул, потом приподнял голову и сел, да потянулся, как после долгого сна, зевнул и широко раскрытыми глазами уставился на спасителя. У того потекло по ногам.
... прошла секунда, другая. Но странно: спасённый не торопился высказать благодарность спасителю. Более того, чувствовалось, что у него даже стремления такого не было. Наоборот, казалось, что он, как само собой разумеющееся, ждал, когда же тот, наконец, вытащит его из страшного могильного плена. Так молча он вылез из ямы, ухватившись руками за осыпающиеся края. А когда спаситель сам начал вылезать, то сильно оттолкнул его ногой, да так, что тот сам теперь оказался на дне могилы. Он испуганно посмотрел наверх. И увидел, что у самого края, там, наверху, стоит Чики-Чики с братвой. У всех в руках были лопаты.
- Здрасьте, пан актёр, - сказал Чики-Чики, посмотрев на него. - Работаем, братва!
На могильщика полетели комья чёрной земли и скоро достигли его пояса, плеч, шеи-. Теперь только голова торчала из могилы. Братва старательно утрамбовывала землю вокруг неё.
Прощайте, - сказал Чики-Чики, пофантазируйте на досуге.
И все они растворились в темноте.
А темнота вокруг уже была полная, и было страшно. Могильщик ещё дышал. Но земля, тьма и страх давили с такой чудовищной силой, что он уже почувствовал, как жизнь уходит из него. Он потерял ощущение времени, потом вообще перестал что-либо чувствовать, - он прощался с белым светом... И вдруг с неба на землю спустились три ангела в белых халатах.
- Спасите! - закричал могильщик, - и пидемо до хаты!
- Пидемо, пидемо, - успокаивали ангелы, раскапывая могильщика. А когда раскопали и вытащили, и увидел он их лица, - то закричал он, отгоняя от себя призраков: перед ним были плотник, шорник-гуцул и полицай... Он бросился бежать, натыкаясь на могилы и кресты, и отчаянно отбивался от их рук. Но они поймали его и стали на него надевать какую-то широкую белую рубашку с непомерно длинными рукавами.
Сначала могильщик не понял, зачем ему такие длинные рукава, но когда они обмотали эти рукава вокруг его туловища, то вдруг понял: так было гораздо удобнее. И как он раньше не додумался сам до такой удобной рубашки! Она успокоила его, приласкала. И теперь он спокойно пошёл с ними - с плотником, шорником и полицаем, он их не боялся, он был рад им.
Они медленно пошли через кладбище. И вскоре и их белые фигуры растворились в темноте.
А на кладбище, на дальней аллее, осталась развёрстая могила.
XXIV
Надоели наглые и пробивные!
Надоели кислые, отчаявшиеся, болезные и неуверенные...
Люблю мудрых и безучастных. И вообще - кто скажет, кто из вас скажет или найдёт в себе смелость утверждать, что знает - что есть нравственность и что - безнравственно в этом лучшем из миров, - в мире безнравственности, в мире, где не хотят браться за руки, а лишь норовят вырвать из рук.
... почему мы, не успев ещё совершить своих, расплачиваемся за чужие грехи?
... и не тыкайте, ради бога, мне в нос своей жёлтой карточкой, когда я ясно вижу зелёное поле,
... на котором ряды усталых людей, которые уже не хотят толкаться плечами...
... а, может быть, они-то и знают, что такое истина?
... а может быть, и нет...
... А я догоняю её по длинной асфальтовой дорожке, и чем дальше, тем тяжелее, и мои ноги глубже погружаются в асфальт.
... Это то, что догоняешь всю жизнь.
И никак не можешь догнать.
И ловишь её на удочку в этой мутной воде.
А когда вытягиваешь вместо рыбы дырявый башмак, наступает разочарование.
И остаётся только сказать себе: ну чего же ты ждал...
Ведь ты знал, что так будет...
И ничего не остаётся делать,
как закидывать её снова,
потому что ещё хочешь обмануться:
- Ещё один рывок: а вдруг на сей раз повезёт?..

- Ребята, может, хватит мне висеть: я писать хочу... Давайте, пидемо до хаты, а? - ныл юнга.
- Что видно на горизонте, юнга? - сурово спрашивал штурман.
Юнга повертел головой во все стороны. - На горизонте то же самое - сортир!.. Ма-ма-ма-ма-ма..а! - на этих словах руки юнги разжались, и несчастный сорвался с батареи прямо головой об каменный пол, да так, что череп затрещал. И потерял сознание. Путешественники сгрудились над ним.
- Воды! - приказал штурман. Вылили на него ведро воды.
... Юнга очнулся, открыл глаза, потом вдруг взлетел на мачту и заорал: - Вижу!
- Что видишь? - встрепенулись путешественники.
- Патагонию вижу, - с восторгом вещал тот.
- Ещё чего?
- Бразилия! Это Бразилия!
- Эге, - удивился штурман, - как далеко заплыли!
- А рыб? Рыб летучих видишь?
- Рыбы в этих широтах не водятся!
Во даёт, - удивились путешественники, - а ещё ненормальным прикидывался. Да он - хоть куда, хоть сейчас в Магелланы! Что ещё видишь там, Пидемодохаты?
- Мыс вижу, мыс! Мыс Горн!
- Слезай, сынок. Вот так и становятся великими... - прослезился штурман. - Теперь у нас есть настоящий капитан!
- Друзья! - произнёс бывший юнга, ныне капитан Фернандо Магеллан трагическим шёпотом, - вижу огни Святого Эльма - знак верной гибели. Буря надвигается... Поднять швартовы!
Трое мореплавателей недоумённо воззрились на него.
- Я кому сказал! - заорал Магеллан. - Что? Бунт на корабле?! Сухопутные крысы! Винные бочки! Протухлая солонина! Я велю всех вас вздёрнуть на реях, искрошить и бросить на съедение акулам!!
Трусливый боцман первый приблизился к новому капитану. За ним потянулись и остальные. Вскоре на корабле были убраны паруса и вовремя: начался шторм. А время было уже два часа ночи.
XXVII
Санитару Бабакову снился сон, что его посадили на кол папуасы. Да так посадили, что ещё и поворачивать начали, сволочи, да так жестоко. От этого неприятного ощущения он проснулся. А проснувшись, пожалел, что так много сожрал за ужином казённого горохового супа. Делать было нечего: надо было вставать и тащиться по огромному и холодному коридору в сортир.
Подойдя к вышеупомянутому месту, он взялся было за ручку двери, да так и застыл в недоумении, решив сначала, что ему мерещится спросонок. Потом потихоньку открыл дверь и обомлел.
- Земля! - кричал матрос с верхушки мачты. - Земля! - кричал больной, висящий на трубе. Команда ликовала.
Господа, - вещал Магеллан, - это Филиппинские острова.
«И-и-и...» - завизжал от удовольствия Бабаков, предчувствуя развлечение в нудное ночное дежурство. И, развернувшись, на цыпочках побежал за подмогой, тут же забыв об истинной цели своего появления у дверей сортира.
Пять дюжих санитаров с дубинками в руках прибыли на место происшествия через три минуты и ворвались в туалет.
- Фиксируют!! - раздалось с мачты.
- Друзья! - вскричал капитан Магеллан - Это туземцы! Умрём, но не сдадимся!
Порядком струхнувшая команда сгрудилась у батареи, а капитан отважно бросился на санитаров. Бой был недолгим, но жестоким. Бабаков, получив удар в глаз, сразу вспомнил про первоначальную цель своего визита, но изловчился и со смаком заехал капитану дубинкой в висок. Тот рухнул, как подкошенный. Санитары набросились на упавшего и стали работать ногами. Вскоре они поняли, что тому уже не больно, что он уже ничего не чувствует.
Капитан лежал на полу сортира уже совсем мёртвый, безразличный ко всему. Он совершил своё круглосветное путешествие, и в его зрачках застыли Филиппинские острова. Все - и команда, и санитары -сгрудились молча вокруг покойника. А сверху, с потолка, падали и медленно кружились исписанные от руки листы бумаги, укрывая капитана белым бумажным одеялом.
XXVIII.
О, моя Эльза, где ты теперь, кто сейчас ласкает твоё тело... Помнишь ли ты меня, прикосновение моих рук, грустишь ли, просыпаясь и не находя меня рядом? Или, наоборот, - радуешься?..
Тело моё тоскует, руки мои тоскуют: они не могут забыть тепло твоего тела... уши мои тоскуют: они ещё помнят звуки твоего голоса... губы мои тоскуют: они не могут забыть вкуса твоих губ...
Старик Ньютон был абстрактным физиком, он имел дело с сухими, бесстрастными формулами и потому выпустил из виду, что закон тяготения действует и между мужчиной и женщиной. И это тяготение, пожалуй, посильней всемирного!
XXIX
Когда раздался звонок в дверь, я не очень счастлив был. Дверь открыл, - а он стоит, - из режиссёрского роду-племени. Другие они люди, из другого теста, мы говно, а они... ну совсем без принципов.
- Ну и бардак тут у тебя! - перешагнул через разбросанные по комнате листы бумаги. - Сочиняешь, что ли?
Я лихорадочно принялся собирать их. Ходит, как хозяин, по моей квартире, будто вчера ушёл, не виделись - лет пять как прошло. Полысел-потолстел Финкель, старый друг, хлебали мы с ним в гнилой провинции кашу из одного котла. Потом так резко пистолет вытаскивает и говорит, старый друг, стал режиссёром наставив на меня:
- А я, голубчик, за тобой. Маршрут - на Красноярск.
- Какой Красноярск? Не поеду я ни в какой Красноярск!
- Поедешь, ещё как поедешь, голубчик.
- Да не поеду я никуда!
- Не поедешь? А - ведущий репертуар, а - Гамлета сыграешь!
- Я уже не хочу Гамлета. Лучше Офелию... Да взялся ты откуда на голову несчастную мою?
- Да оттуда и взялся, что я там теперь "И.О.»! Итак, считаю до трёх. Раз!
- Ладно. Я согласен. Где наша не была, да город не дыра, к тому же - знаменитый город. Условия какие. друг, скажи.
- Да всё: квартира, телефон, бассейн, и тренера дадим - мышцу качать...
- Да хоть бы половина правдою была...
И вот мы сидим и дружно выпиваем, и говорю я ему:
- Смотрю я на тебя, и не покидает меня чувство, что нереален ты. - Вокруг всё рушится, приятель, говорю.
Как только начинаю приближаться - стоит только руку протянуть: и идеалы те, в которые ты верил, и женщины, которых ты любил, и те друзья, с которыми дружил, - все призраки вокруг...
- Да нет же, я - не призрак! - кричит мой оппонент и в доказательство мне руку прижигает, размахивает пистолетом, ведёт себя, как клоун. А потом, когда устал, мне говорит: - Ты знаешь, если разобраться, может, ты и прав: средь призраков живём.
Два дня он жил, на третий улетел обратно. А на четвёртый телеграмма: «Приезжайте зпт ждём тчк». И подпись: «Красноярск».
XXX
Ну, что же вы, друзья, приуныли? - Скоро будет, я чувствую конец этой истории, чёрт-те на что похожей и запутанной.
Погода была для отлёта самая премерзкая, сумерки ранние, тучи на небе и полная подавленность организма, вплоть до спазмов в желудке. И я решил выпить в баре на дорожку, чтобы не так было тоскливо.
Взял сто грамм, уютно устроился у стойки. В кармане был билет на Красноярск, в руках -единственный мой чемодан и портативная пишущая машинка в футляре - весь мой багаж. Прощаться я ни с кем не стал, решил удалиться по-английски. Пусть корят себя и рыдают в ночной тишине, пусть ищут моё тело в тине болот, рвут на себе волосы - но не вернуть меня будет, не вернуть.
Так мне стало приятно от таких мыслей, что я решил ещё и на кофе разориться. Взял чашечку, поднёс к губам, да чёрт дёрнул меня скосить глаза Я вас прошу - не скашивайте зря глаза, - прямо смотрите на жизнь. И как только я глаза скосил, так кофе прямо на яйца полился! - прямо за мной церковники сидят в рясах, а самый главный из них, тот, что с клобуком на голове,
- ба! - это же мой блаженный сидит! Да в бороде! Вгляделся я в другие лица - все, все они здесь сидят, мои герои: вон - шорник, вон - плотник, вон - другие...
- все тут. Не оставили, значит, меня в покое! И вспомнил я, что лучший вид защиты - нападение.
- Здравствуйте, святые отцы, - сказал я им фамильярно, подсев за их столик, - не припоминаете раба божьего?
Они посмотрели на меня и переглянулись между собой в недоумении. А я продолжаю своё наступление:
- Куда путь держите?
- Странен твой вопрос, сын мой. Но раз настаиваешь, ответим, - бархатным таким баритоном ответствует мой блаженный. - Летим на Западную Украину, на конгресс.
- А-а, - догадался я, - значит, к католикам летите, чтоб договориться, как ловчей облапошивать народ?
- Что ты хочешь от нас, бедолага? - стали возмущаться монахи.
- Я - бедолага? - взорвался я. - Я хочу у вас узнать; оставите вы меня в покое или нет? Мы же уже, кажется, разобрались: я с вами, вы со мной!
- Ты нас с кем-то путаешь, сын Божий, - густым басом ответствовал монах, сидящий справа.

- Да что с ним говорить, в милицию его! - закричали из-за соседнего столика. - На духовность прёт, бля!..
- Да он пьяный, час уже тут торчит! - это барменша отозвалась.
- Это он обознался, - теперь уже басом перекрыл всех мой юродивый, а ныне, значит - архимандрит. - Обознался? - спросил он меня ласково.
- Н-не з-знаю... - выдавил я. Я и впрямь, уже не знал, что и думать. Но решил разобраться до конца и резко сменил тон.
- Дак это же вы! Вы, ну, признайтесь: война, завод, кругосветное путешествие?

- Спутал ты нас, сын Божий, - засмеялись монахи, - сам не ведаешь, что говоришь. Ты какой конфессии, бедолага?
- Я... крещёный! - вспомнил я.
- И крёстную имеешь? - засомневались монахи.
- Имею! А что, не похоже?
- Нет, не похоже. Видим мы, сам не знаешь, кому служишь - Богу или дьяволу. - Они дружно перекрестились на последнем слове. - А зачем тебе эта машинка? - указали на футляр.
- Роман пишу!
- А-а-а! - обрадовались они. - Возвыситься над людьми хочешь?
- Пригибаться не хочу! - заорал на них я.
- А ты пригнись, пригнись сначала - в Храм-то пригнутым входят!
- Я-то пригнусь, а вы меня сзади-то и трахнете! Возникла пауза. Мои оппоненты озадачились.
- Ну нахал! - сказал третий. - Недаром актёрам и проституткам нет места в раю. - И он вновь перекрестился.
Страсти накалялись.
- А раз так, то вам-то там точно делать нечего! - торжествовал я. - Вот вы и есть - и те, и другие! Как вы перед любой властью пресмыкаетесь!
- Всякая власть - от Бога! - уже кричали монахи.

- А раз так, то ваш бог - мой самый большой враг, раз он позволяет трахать человека!
- Пизди его! - завопили монахи.
- Стойте! - остановил я их криком. - Не будем спорить. Отпустите меня, оставьте в покое. Или осудите, наконец...
- Судить тебя? Ты же сам себе суд устроил! Ты что, не понимаешь, что в аду давно живёшь? - Это архимандрит перегнулся через стол и прямо тыкал мне в нос своей бородой.
А вот бородёночку-то надо снять, - тихо сказал я и дёрнул что было силы его за бороду. Ну никак не могла вырасти у моего юродивого за прошедшее время такая большая и роскошная борода! К ужасу моему, борода оказалась настоящая.
- Бей жидов, спасай Россию! - заорали монахи. И вся шайка-лейка навалилась на меня, да так, что я почувствовал весьма болезненные удары по всем частям своего хилого организма. Тут я вполне справедливо решил, что мне с ними не справиться, и полез под стол, найдя лучший выход из создавшейся ситуации. Там я наткнулся на ногу одного из монахов и впился в неё зубами. Тот завопил так, что было слышно по всему аэропорту, и с воем рухнул на стол. Хлипкий пластиковый стол не выдержал и развалился на четыре части. Тут я услышал пронзительный свисток и, выскочив из-под обломков, увидел, что к полю битвы бегут служилые люди. Из чего, естественно, сделал вывод, что задерживаться мне здесь более совсем не следует. Я, схватив свою машинку, прихватил в отместку выпавший у монаха из-под рясы сотовый телефон, решив покарать их компанию материально за нападение на заблудшую овцу, и рванулся через газон к служебному помещению. Промчался мимо «Комнаты матери и ребёнка», мимо служебной столовой, потом какие-то технические службы начались, диспетчерские, потом по лестнице, вниз, по коридору - и выскочил прямиком на поле аэродрома. А пока я бежал, уже объявили посадку на Красноярск. Так что я решил бежать прямо к самолёту: там проще пареной репы смешаться с пассажирами. Вон и он стоит - «134»-й - мой, больше никого. Трап был уже подан, двери в салон открыты: значит, пассажиров ждут. Ну, взлетел я по трапу - и внутрь. Дверь пилотской кабины закрыта, там слышались голоса, в служебном отсеке стюардесса шебуршала. Я забился в самый хвост, притаился в кресле и стал размышлять.

Добавлено (10.06.2008, 19:56)
---------------------------------------------
Этого я не ожидал. На религию замахнулся! -Прости меня, Боже праведный, я не ведал, что творю... если они - настоящие. Тогда Ты меня вот тут сразу и накажи! Я затаил дыхание в ожидании. Не наказываешь... Значит, не настоящие! А может, это дьявол принялся меня искушать и принял их обличив? А? - я даже почувствовал на зубах его мерзкую шерсть...
Сколько так прошло времени, не знаю. Но, видимо, довольно много. Меня начали уже сомнения одолевать: в тот ли самолёт я сел?
Беру я конфискованный телефон и звоню матери домой. Она снимает трубку.
- Ты откуда звонишь?
- Из самолёта.
- Брось чушь нести. Ты пьяный?
- Я чем когда-либо...
- Тут какая-то телеграмма.
- Читай.
- В связи изменением творческих планов вызов недействителен.
- Нет! - закричал я. - Хотя... откуда... телеграмма?
- Красноярск какой-то. Что за Красноярск?
- То за Красноярск!
Я швырнул трубку об пол так, что она хрустнула. Всё. Приехал. Полетел... Я же говорил ему, что он призрак. А он не признавался. Осталось признаться в том, что лететь мне было некуда и незачем. Заложил меня еврей...
И, будто в подтверждение моих мыслей, объявили посадку на... Львов. И когда подъехал автобус с пассажирами и оттуда вылезли мои монахи (один из них прихрамывал), когда вошла в салон моя Эльза со своим «новым русским», когда вошёл Чики-Чики с платиновой блондинкой, женой мёртвого солдата, а за ним и сам Валера, затем сварщик и гуцул, юродивый и плотник со своими дочерьми, санитар Бабаков и полицай, когда все мои герои шумно устроились в своих креслах и стюардесса объявила, что мы летим во Львов, и попросила пристегнуть ремни, - вот тут я понял, что Бог всё-таки меня насадил. А чёрт мне помогал. Я летел к Оракулу Священной Бутылки.
Экипаж самолёта перекрестился, по обычаю, под крылом лайнера и занял свои места.
- Ну, трогай! - как всегда, сказал капитан Суворов, и машина поднялась в воздух.
- Сашка, крен влево. Включи автомат выравнивания топлива! - сказал капитан бортинженеру.
- Сейчас, я вручную заблокирую правый бак.
- Лучше автомат включи, - повторил капитан.
- Медленно, если автомат...
- Лучше медленно, но надёжно. Ладно, делай, как считаешь нужным. Врубаем автопилот.
Бортинженер прошёл в служебку стюардессы.
- Ну, поздравляй! - подставила она губы.
- Любовь моя... Вот, только что из Парижа! - он протянул ей пёстрый пакет, который та стала тут же разворачивать: о, комбидресс, пояс эластичный, кружевные трусики, чулки! Радости её не было конца.
- Какая прелесть! Ой, давай померим!

- Ты что, с ума сошла, где примерять-то? Запрёмся - ребята догадаются, неудобно будет.
- А пошли в туалет! Там нет никого сейчас... - стюардесса выглянула в салон. - Рядом только какой- то придурок с пишущей машинкой, печатает что-то... Ну, ты что, в первый раз, что ли?
Бортинженер пожал плечами в нерешительности.
- Хочешь, скажу всем... - она кивнула в сторону салона, - чтобы сидели, не вставали, - пусть описаются! - капризно настаивала стюардесса.
- Ну, ладно, - сдался бортинженер, - сейчас приду...
400 секунда - на отметке 7000 метров, при скорости 525 км. экипаж переключил управление на автопилота. Вскоре после его включения самописец регистрирует уход баранки штурвала из нейтрального положения «отключение правого элерона» на 4 градуса вверх.
Капитан Суворов: - «Как по группам: стабилизация набирается?»
900 секунда - левый крен не проявляется. Зато появляются тревожные признаки парирования правого крена...
Самописец регистрирует выдвижение штока, который перемещает правый элерон из положения «отклонение вверх» в положение «отклонение вниз».
Командир и бортинженер уточняют время перекачки топлива. Затем бортинженер отправляется к стюардессе.
- О, любовь моя... - шептал бортинженер, поглаживая пышный зад стюардессы. - Его любовь отвечала ему весьма эмоционально.
- О, Боже... - морщился парень с пишущей машинкой, слыша через тонкие алюминиевые стенки звуки весьма конкретного характера, доносившиеся из туалета.
- О-о-о... - уже громко стонали в туалете.
Дальше точка отсчёта идёт от точки «ноль», использованной при расшифровке речевых данных. По мнению экспертов, в ходе полёта выработанное топливо облегчило левое крыло. Заблокированные баки бортинженер упустил из виду, и работающие двигатели стали высасывать топливо из левой секции. А правый крен всё возрастал, и в итоге автопилот не мог справиться с креном. И - в результате - произошло следующее:
- 0 минут 00 секунд - голос капитана: «Внимание! Экипаж, приступить к предпосадочной подготовке. Лайнер следует курсом 280 градусов».
- 0.33 - голос капитана: «Чего это ты делаешь, а?»
- 0.35 - голос пилота: «Убавь».
- 0.36 - «Держи-и!! Выключи автопилот!»
- 0.40 - «Держи!!! Автопилот выключи! Выключи!!»
- 0.45 - «Ну, чего там, б...?!»
- 0.46 - «Крен».
- 0.47 - «Ну чего, б..., куда?!»
- 0.48 - «Крен! Крен... крен большой!» - Здесь срабатывает звуковая сигнализация превышения приборной скорости.
- 0.50 - «Крен, твою мать! Крен велик!»
- 0.51 - «Убавь крен! Крен - убавь!»
- 0.52 - «Скорость какая?»
- 0.53 - «... твою мать! Ну где сидим-то?! Первая система!»
- 0.55 - «Да крен! Не видишь, что ли?»
- 0.57 - «Ч-чёрт, да куда крен-то?!»

- 1.01 - «Скорость? Скорость какая?
- 1.03 - «Крен выправляй! Крен выправляй!!»
- 1.05 - «Не торопись. Потихоньку, потихоньку...»
- 1.14 - «Высота-а-а!..»
...Лайнер обречён. Он снизился с 10 000 метров до 2500, падает... скорость 200 метров в секунду. Экипаж понимает, что он обречён - лайнер уже разваливается на части.
- 1.20 - «Всё, бля! Пиздец!..» - обрыв записи.
XXXII.
Ночь... карпатская трасса «Стрый - Львов»... по дороге гремит железом старый трактор... вдруг фары осветили странный объект. Тракторист заглушил мотор... сигареты... сладкий дым: две затяжки... Самолётное кресло, в котором - человек, пристёгнутый ремнями... в руках - пишущая машинка... из неё торчит лист бумаги... открыл глаза... «Дай закурить»-
С утробным рёвом ужаса тракторист рванул к трактору и на первой передаче рванул через колхозное поле...
«Поц!» - прокомментировал побег сидящий в кресле...
А в это время в аэропорту дежурный тщетно высматривает точку курса лайнера. На дисплее появляется строка: «молчание рейса-, молчание рейса... молчание рейса- молчание рейса... молчание рейса...»
ЭПИЛОГ
«Оракул священной Бутылки»
И вот сидим мы с Оракулом в самом центре Львова, на кухне, и город окружает нас, и горы окружают нас, и окружает нас вся страна, а также другие страны, континенты и моря... и окружает нас весь земной шар.
Уже довольно много выпили: и за моё удачное приземление, и за не вернувшихся с войны, а теперь пили за вернувшихся, что и сидели рядом со мной и беседы занимательные вели.
Говорил Оракул, и густо говорил:
«... когда мы в таком дерьме, как сейчас... С тех пор, когда я задницей оборонял Москву, а сзади меня обстреливал немецкий снайпер! Вот! - дед сделал попытку снять штаны. - Все пули здесь! НО... никто, -он поднял палец, жёлтый от никотина, - ни одна сволочь не попала в очко! Нет среди немецкого солдата снайпера!!!»
Взял слово друг его, однополчанин:
- Как ты прав, друже, как ты прав... только не обижайся и не кричи, как всегда, а уймись со своим коммунизмом - хватит, сколько можно было врать друг другу, ведь тошнило всех... Это и испортило нам жизнь, а ты продолжаешь... Хватит? - мягко так сказал.
- Не трогай наивную мечту человечества! - громыхнул Оракул. - Этот еврейский пройдоха и идеалист указал нам дорогу. И мы к ней ещё вернёмся. Вернёмся! - не унимался он.
- Да признайся, дед, ты всю жизнь был антикоммунистом: всю жизнь слушал «голоса» буржуйские! - подсыпал я яду «в бокал с вином анжуйским».
- Слушал! Я должен был знать, чем живёт враг! - сказал, как отрезал. - Выпьем! - налили ещё- Пошла, миленькая, и огурцом закушена была хр... хр... долго хрустели мы огурцами.
- Плохо то, что мы в гуще, - задумчиво сказал дед. - Лицом к лицу и всё теснее... Но!.. издеваться над идеей - не позволю! - икнул. - Не позволю! Вот ты, Николай, - обернулся к однополчанину, - когда ты бегал со мной...
- ... по блядям! - вставил я.
- Сначала в атаку... - а потом по блядям! - это он мне ответил, зацепившись за слово, - и, как настоящий рыцарь члена, должен понимать... - Разговор явно уходил в другую сторону. Я решил вернуть его в прежнее русло и, заодно, блеснуть образным пониманием момента истории. И начал распространяться про то, что, мол, тугодумы мы: вот нам, в нашу тюрьму, западный ветер занёс семена, а мы сидим и ждём, когда же они без поливки, дадут прекрасные всходы, великолепные цветы?
- Как без поливки? - удивился Оракул, - Мы ссым на них, срём, удобряем обильным дерьмом... Пока они не задохнутся или не сгниют.
На улице уже начинались сумерки. Вползли и в нашу кухню, обволокли наше ристалище, наше побоище.
- Умные все больно стали вы, молодые, - это дядя мой, незадействованное доселе лицо, - спит, думали, ан нет, бодрствует, видно, просто задумался о жизни своей непутёвой: заикается он, да ещё и слабослышащий. - Дали вам свободы, а рабо-бо-тать никто...
Старики даже оторопели: не ожидали такой беспредельной мудрости!
- Эдик, - сказали ему мягко, - может, ты и прав, но аргументы весомые надо: слово ведь - оружие! Побряцать им нельзя так просто...
- Вот именно, - слабослышащий продолжал. - Выучились в этих, универуситетах, пиджаки одели, а рабо-бо-тать - ни хрена! Гвоздя в стенку - ни хрена! А? - торжествующим тоном заканчивает он. Но его уже не слушают.
А у нас ещё есть... все дружно выпивают. А дядя, в процессе своего вдохновенного монолога, уже махнул и теперь с удивлением взирает на пустую свою рюмку грустным оком и думает про себя: «Эх, обделили...» ...Но время покажет...
И мы, зачатые в грехе и без греха, переношенные и недоношенные, захлёбывающиеся помоями лжи... - За что? Зрячие и ослепшие, христопродавцы и фарисеи, святые и пройдохи, пройдя через все эти круги ада, выйдем на прямую дорогу, в конце концов, и увидим там, в конце, то, ради чего стоит жить, а не существовать!..
А пока дед, не дожидаясь того момента, громогласно кричит:
- Что делать? А я знаю, что! Идём по блядям! Пока у меня есть это... - он вперяет палец в потолок, - я, как мужик ещё ого-го! Этот инструмент надо беречь! И вот мы бредём с ним по ночному городу, а он красив, красив, как старый лев. И его не испортить ни плакатами, ни лозунгами, ни политическим моментом. Он - вне пропаганды, он сам - пропаганда.
А вот и они, чистые и невинные, девушки на работе - ждут клиентов, - заманчивые, галантные, романтичные реплики деда в их адрес, его посулы райского блаженства - не вызывают в них нужной реакции. Затрапезный вид флагмана, требующего капитального ремонта, не внушает им доверия, не наполняет энтузиазмом души прекрасных дам. Они просят 50 баксов, но у нас их нет. И мы идём дальше своей дорогой и рассуждаем о великих странностях женских душ и ударах судьбы, нас постигших.
И рассказываю я деду своему, почему я - здесь, собственно говоря, и каким образом я дошёл до жизни такой. И плачу, и рыдаю, и прошу совета, потому как ни во что не верю. И завидую ему, потому что он полон жизни, а я полон дерьма. Секрет его прошу открыть мне.
- Секрет? Так слушай! Году в сорок шестом, как помню, в лагере военнопленных спорил я с французом на коньяк, что я его побью. А, кстати, этот замухрышка был чемпионом страны. Минуты не прошло – я на земле… - удар был очень хитрый у него – хук слева называется.
- А мне зачем ты это говоришь?
- Затем, чтоб показать его тебе! – и с этими словами удар обрушивает на мою скулу, да так, что мир вокруг перевернулся.
- За что?
- Люби страну подлец!
Я молча встаю и иду в другую сторону. А он кричит мне во след: «Ферштейн?».
И обида на сволочного Оракула неимоверна. Не для того я летел две тысячи километров, чтобы получать по роже… Хотя с горечью я понимаю, как внук рыцаря члена, что он прав.
Потом смотрю – а дед-то впереди меня: оказывается, мы разными дорогами идём к одной цели! Пошёл я за ним потихоньку, а он всё тише и тише… Вдруг, на перекрёстке оступился, нога у него подвернулась, и сверзился он на тротуар. Когда я к нему подошёл, он ничуть не удивился, но ругался отчаянно – очень ему не понравилось, что я застал его в плачевном положении. И, не приняв моей помощи, поднялся сам. Однако идти уже не может. Простреленные ноги сводит судорога. Сделав пару шагов, опять упал, но теперь спокойно так лежал, без ругани. Уже не боец вовсе, а заспанный игрок в команде старой гвардии…
Беру его на закорки, и мы тащимся домой – мимо старинных монастырей и костёлов, спускаемся вниз и поднимаемся вверх… - и мне всё кажется, что вот исчезнет в небе этот противный серый туман, окутавший всё вокруг, и мы, наконец, выйдем на дорогу, освещённую солнцем…

Конец.

уважемый.смею вас заверить что в литературе то вы...во первых роман не про летчиков.это раз.а что касается вышеупомянутой главы то она представляет запись черного ящика катастрофы78года у горы ле бо.советую книжки читать с начала.и начать с маршака.а вобще есть такой писатель толкиен.так тот про г
блинов вообще ничего не знал.а книжку написал.