по заявкам кое-кого из читателей вывешиваю спорную вещь - чтобы сподручней критиковать

Глаза Инквизитора были усталыми и тусклыми. Скорби и тревоги изрезали лицо морщинами. Он смотрел на узника без злобы, с горькой укоризной.
Инквизитор пододвинул тяжелый табурет – деревянный скрип размазался по плитам пола. Сел перед зажатым в колодки обнаженным телом узника. Долго буравил его заботливым отеческим взглядом. Наконец заговорил:
- Еретик, ты осознаешь свою вину?
- У меня есть имя, - отозвался узник.
- Нет! Ты – еретик, этого довольно. – Отрезал Инквизитор. - Имя есть у меня. Перед тобой Игнатий Хорхе, епископ Севильский.
- Вы забыли добавить - Инквизитор… - процедил узник.
- Милостию божьей. – Кивнул Хорхе. – Итак, осознаешь ли ты свою вину, еретик?
Еретик был до крайности глуп или невероятно мудр – что, впрочем, одно и то же. Он отрицал обвинение. Он сказал: клевета. Он сказал: злые слухи. Инквизитор протянул руку, и писец вложил в нее ворох бумаги. Свитков пять. А может, семь. Каждого достаточно для костра. Хорхе зачитал один – корявые слова простолюдина, изящная каллиграфия писца.
Еретик скривился. Ему было больно. Не от колодок и не от обиды – просто от сознания, что люди бывают настолько завистливы и глупы. Даже семь человек. Даже пять.
Хорхе отшвырнул свиток.
- Успокойся, еретик. Завистливая чернь не указ святой церкви. Мы сожгли бы тебя и без этих доносов.
- Но почему?.. Я же только богослов! Я не поднимал восстаний, я не разрушал церквей, я даже не говорил, что Земля вертится!
- Вертится? Хм… - Хорхе приподнял дремучие брови. – Потешная мысль. Где-то я слышал подобное. Да по мне, пусть она хоть на маятнике болтается, хоть по столу катается – сие мелочи суть. Я буду истреблять еретиков, где бы ни была Земля. А еретик – суть тот, кто посягает на святое.
- Я?.. – Узник поперхнулся и закашлялся – сухо, болезненно, трескуче. Глаза заполнились слезами. – Я посягал на святое?.. Пусть мой язык сгниет во рту, а горло прогрызут черви, если сказал я хоть слово против Священного Писания!
Хорхе покачал головой, грустно поглядел на еретика. Тот дрожал всем телом, ребра ходили под пергаментной кожей. Круглые зеркала глаз блестели красным светом факелов. Куда больше мучило несчастного непонимание, а не предстоящая судьба. Инквизитор сказал:
- Ты утверждал, что Господь наш слышит любую молитву, обращенную к нему кем угодно и где угодно. Ты утверждал, что любой смертный может ощутить на себе длань Его, даже тот, кто не был крещен и никогда не переступал порога храма Божьего. Ты утверждал, что пред Отцом нашим небесным равны и архиепископ, и каторжник на галере, а коль так – каждый в равной мере может надеяться на Его помощь. Сие ересь суть!
- Да не я!.. – Взмолился еретик. – Не я утверждал это, Священное Писание о том говорит! Я лишь напомнил то, что все забыли!
Он процитировал Луку. Затем Послание к коринфянам. Затем притчу о работниках. Голос богослова взбирался все выше, как по ступеням винтовой лестницы. Наконец, он вскричал, заполняя гулким дрожанием каменный мешок:
- Ты же, когда молишься, скройся в задней комнате, и, закрыв плотно дверь, молись Отцу своему тайному! И Отец твой, видящий тайное, вознаградит тебя!…Ибо Отец ваш знает, в чем вы нуждаетесь, прежде чем вы попросили Его об этом! А потому молитесь вот как: «Отец наш небесный, да святится имя твое…»
Тогда голос узника перешел в тягучий распев. Хорхе поморщился и махнул палачу. Не раз он видел еретиков, что пытались молиться под пыткой – дабы уподобиться святым и тем сбить с толку Инквизиторов. Однако этот был не из их числа. Едва палач вогнал первый клин, и колодки с хрустом сжали стопу узника, молитва сменилась воем и плачем.
Хорхе приостановил экзекуцию, еретик простонал:
- Не пытай меня, святой отец… Меня все равно ждет костер… Я только понять хочу, прошу тебя…
- Объяснить? – Епископ Севильи пожал плечами. – Ты же богослов, как и я! Если ты не понял сам, в чем вина твоя, как я смогу объяснить тебе?..
Инквизитор задумался, помял щетинистый подбородок. Махнул палачу и страже – прочь!
- Я дам тебе время. – Сказал он, когда все вышли. – Хочу, чтобы ты меня понял. Мне это важно. Я дам тебе время понять. Скажу, три столетия. Еще увидимся, еретик.

* * *
Еретик снова выстрелил в воздух.
Офицер в тридцати шагах поднял шестигранный ствол.
Белое пышное облако задело горную вершину, и та вспорола ему брюхо. Черная птица, неприятно похожая на коршуна, сделала третий круг, с любопытством поглядывая вниз. Секундант очень громко шепнул что-то второму. Когда собираются промахнуться, так долго не целятся…
В офицерском пистолете оглушительно щелкнул кремний. Еретик успел подумать: «Наконец-то!» Потом он лежал и слушал колокольное эхо выстрела, которое все дробилось о скалы, а мундир становился влажным и теплым.
Когда глаза раскрылись вновь, кругом царила белизна. Белизна была тканая, мягкая, пахла спиртом и карболкой. Внутри было очень горячо и остро, и еретик застонал. Женщина из белой ткани поглядела на него, ахнула и выбежала прочь. Хотелось подумать что-то, но в голове было белым-бело. А в груди – жарко. Или уже не жарко, а всего лишь тепло…
Лоскут двери откинулся, и удивление вытеснило прочь и боль, и жар. В синем мундире, с накинутым на плечи белым халатом над еретиком стоял Игнатий Хорхе.
- Милостиво прошу простить, сударь. Мы немного поменяли методы.
- Вы?..
- Я. Покорнейше ваш, Игнат Макарыч Хорьков. Полевой хирург, при лазарете третьего пехотного.
- Инквизитор… - прокашлял еретик.
- Так точно-с. Волею Божьей.
Раненый заворочался, пытаясь сесть. Игнат Макарыч заботливо поправил ему подушку.
- Не извольте волноваться, милейший. Ваша жизнь в руках Господних, стало быть, и переживать за нее смысла нет никакого совершенно… Вот ежели желаете душу облегчить – это пожалуйста, я к вашим услугам, выслушать готов.
- Мне не в чем каяться, Инквизитор. – Прорычал раненый. – Я трижды стрелял вверх, он трижды палил в меня. Если и была вина за мной, третьим выстрелом я ее с лихвой искупил.
- Как же, как же!.. Знаем-с, все знаем-с… Вверх стреляли – от гордыни, смертный грех сие… Но это пустяки, мелочи неважные. По мне, милейший, да хоть бы вы перед каждым построением с собственной гнедой прелюбодействовали – мне дела до того нет никакого. А вот посягать на святыни – это скверно. Еретиков бил, и бить буду. От того и к вам пришлось меры применить.
- Дуэль?.. – Бледное лицо еретика налилось багрянцем. – Так это твоих рук дело, стервец! Это твои новые методы! Ну и за что, позволь осведомиться? Я только поэт! Я не махал кулаками на Сенатской, не мастерил бомбы, не ратовал за крепостных!
Хирург осторожно присел на край кровати, грустно покачал головой, потеребил ус.
- Опять ничего не понимаете, сударь… Да что ж за дело Святой Инквизиции до всех этих бунтарей-народовольцев? Они ведь не еретики, а просто идиоты форменные. На них Охранное отделение имеется. А вот вы, милейший, - таких, как вы, мы сразу на приметку берем. Только поэт, говорите… Ххе.
Еретик опустил взгляд в простыни и принялся тихо декламировать, словно для самого себя. Игнат Макарыч снисходительно покачивал головой, на лице покоилась благостная мина.
- …И верю я, взойдет она, Звезда пленительного счастья. И на обломках самовластья Напишут наши имена! – Завершил раненый и с горечью добавил: - Это ведь не мои стихи. Я даже сочинить ничего достойного негоден. Бездарность. Серость. А ты говоришь, еретик. Дураки сидят в твоем ведомстве.
- Вы не извольте беспокоиться, сударь. И до автора ентого пасквиля руки дойдут. Кстати, за подсказочку благодарствую… А вас-то ваша бездарность от ответа не избавляет. Главное – вы верите, сударь. И вовсе не в то, во что верить надлежит.
- Ну и катись ко всем чертям, Инквизитор! – Раненый закашлялся, рябиновые капли рассыпались по простыням. - Избавь меня от моралей, все равно ведь подохну.
Хорьков тяжело вздохнул.
- Все еще не понял… А мне так важно это. Дам тебе еще столетие. Подумай, поразмысли.
Он встал и крикнул в дверь:
- Сестра, извольте ассистировать! Пулю извлекать надобно!

* * *
После укола стало легче.
Бред отступил, еретик видел вокруг себя нечто, похожее на реальность. Это была мягкая реальность, крошечная, замкнутая, со всех сторон обшитая подушками. Времени было мало: скорее всего, действие лекарства скоро окончится, и болезнь возьмет свое. А нужно еще успеть рассказать…
Он принялся колотить в мягкую дверь. Та лениво и равнодушно проглатывала удары. Звука не было.
Еретик закричал.
Счастье, что сейчас он полностью владел сознанием – ведь кричать нужно было нечто разумное.
- Откройте! Я должен сказать очень важную вещь! Невидимая смерть, она намного опаснее вспышки! Вы что, не понимаете?.. Вторичное излучение убьет всех!
Дверь не открывалась. Что же он сказал неправильно?.. Может быть, слово «смерть» их напугало?
- Откройте же! Вы не понимаете! От излучения не укроешься! Оно будет во всем – в воде, в воздухе, в земле! Нельзя нажимать кнопку! Ни-ког-дааа!
И снова никакой реакции. Обидно! Разве это так похоже на бред?.. Нужно все же говорить рассудительно. А как это делается?
- Да откройте вы, кретины, сукины дети!
Замок клацнул. Мягкая стена реальности вскрылась, впустила душистого мужчину в белом, выбритого до бутылочного блеска.
Еретик отступил на шаг.
- Мать твою…
Вошедший протянул ему руку, технично расплылся в улыбке.
- Игнатеус М. Хорфилд, доктор психологии, член организации «Психиатры за мир».
- Инквизитор…
- Да, сэр. – Мужчина кивнул. – Генеральный Инквизитор округа Колумбия.
Еретик сжал виски и методично потряс головой.
- Исчезни… Ты – мерзкое видение.
- Я не галлюцинация, с чего ты взял? – Звонко рассмеялся Хорфилд. – Даже напротив, я специально попросил уменьшить тебе дозу галлюциногенов, чтобы мы могли поговорить.
- Галлюциногены? Уменьшить?..
- Ну, приятель, мы немного поменяли методы. Ты ведь не против?..
Еретик исказился в лице и схватил доктора за отвороты халата.
- Да почему снова я?! Я же только журналист!
- Ты писал о бомбе.
- Но бомба – инструмент ада! – Больной заорал, капельки слюны испортили докторский воротник. - Она может отправить в чистилище миллион душ разом! Люди придумали ее, люди построили, люди испытали на других людях – почему вы их не караете?!
Доктор осторожно отнял руки больного, бережно усадил его на пол.
- Ну, ну, приятель, в твоем состоянии главное – не волноваться. Ну и что тут такого, в этой бомбе? Это всего лишь средство угробить миллион смертных. Сущая мелочь ведь! Да хоть бы ученые придумали, как одной батарейкой вскипятить океан, или как сделать из Антарктиды мороженое-рожок – да нам плевать на это, пусть развлекаются… А вот ты, дружок, со своими статейками – это похуже. Ты снова посягнул на святое. Я вынужден был принять меры.
Узник кисло ухмыльнулся.
- Все же непроходимые тупицы сидят в вашей конторе… Я не приложу ума, какой святыне какой религии могли бы навредить мои статьи, но даже если и могли бы – им ведь все равно никто не верит! Они ничего не меняют, никто не принимает их всерьез! Один профессор даже сжалился надо мной и пояснил неразумному: дескать, найдено надежное средство от излучения. Полметра свинца ослабляют радиацию в 100 раз. Достаточно всего лишь обшить подземное убежище свинцом – и можно жить, как у Бога за пазухой!
Хорфилд хмыкнул и поднял указательный палец.
- А ведь дельная мысль, кстати! Спасибо за совет. Так и поступлю со своим подвалом.
- Я говорил с сарказмом.
- Я заметил. Однако ты сказал одну очень меткую фразу. О том, что твои статьи ничего не меняют. Мне кажется, ты начинаешь меня понимать. Ты подумай еще об этом, я дам тебе последний срок. Через 30 лет увидимся, приятель.
Прежде чем выйти, доктор подмигнул пациенту:
- Помяни мое слово, ты еще скажешь спасибо папе Игнатеусу!

* * *
Телефон был серым, с большими прямоугольными кнопками, с маленькой трещинкой на левом углу корпуса.
Отвести от него взгляд не представлялось возможным. Чрезвычайно трудно было не поднять трубку. Не набрать номер. Не сказать ей: вернись. Не сказать: вернись, чтобы я мог простить тебе все обиды до единой. Не сказать: умоляю, позволь мне простить тебя! Не сказать: каким я был глупцом, когда хотел изменить тебя… хотел хоть немного, хоть чуть-чуть… сделать лучше. Лучшее что есть – ты. Лучшее на свете – ты. Я не могу без тебя.
Еретик долго неговорил в неподнятую трубку, смотрел на кнопки ненабранного номера. Смысла нет. Тяжеленная, неподъемная бессмыслица. Ничего не изменишь. Ничегошеньки. Он откупорил еще одну бутылку.
Когда алкоголь взял свое, и еретик завалился на тахту, его сон не был спокоен. Сновидение вошло в комнату, водрузило на стол тройку свечей в бронзовом канделябре и, чиркнув спичкой, зажгло их. Затем придвинуло к тахте желтое продавленное кресло, уселось, закурило. Сновидение долго сидело молча, пуская дым через ноздри.
В этот раз еретик не удивился ему.
- Вы снова поменяли методы?
Инквизитор польщено улыбнулся.
- Мы идем в ногу со временем. Полагаю, нет смысла представляться?
- Я думал о тебе, Инквизитор. Я понял, что вы защищаете. Людские пороки. Злоба, зависть, жестокость, алчность. Это для вас святое, верно?
Игнатий Хорхе нахмурился.
- Ууу, как ты узко судишь, старый знакомец. Пороки виднее, добродетели незаметны. Но и то, и другое – вечно. Постоянство – вот точка опоры, вот главная святыня! Сотни веков люди одинаковы, и ничто и никогда не изменит их.
- Ничто? Никогда?
- Конечно. Хоть ты и веришь в обратное. В каждом поколении появляются люди, которые верят, будто можно изменить что-то. Например, что можно обратиться к Богу – и он услышит. Что можно дать толпе свободу - и толпа таки станет свободна. Что можно изобрести очень страшное оружие – и люди из страха откажутся от войн. – Инквизитор наклонился поближе и медленно прошептал: - А все это – чушь, еретик. Ты не смог изменить даже одну свою жену. Что уж говорить обо всем мире!
- Но постой. Если люди настолько неизменны… почему вы боретесь с переменами? Зачем вы защищаете то, что и так нерушимо?
Хорхе похлопал его по плечу невесомой рукой сновидения.
- Бедняга! Ты так и не понял, с чем именно мы боремся. Уж конечно не с переменами – ведь они невозможны! Реформаторы, революционеры, пророки и завоеватели – это только светлячки, нам нет дела до них. Они вспыхивают на миг и гаснут, а человечество живет себе дальше, как и жило. Мы истребляем не тех, кто пытается менять мир, а тех, кто верит, будто мир меняется.
- Таких, как я?
- Таких, как ты. Ваша вера заразна. Вы отравляете жизнь всем, кто вас слышит, заражаете их тревогами и надеждами. А людям этого не надо. Им точка опоры нужна. Постоянство. Если, засыпая, мы твердо знаем, что завтра проснемся в том же самом мире, и завтра вокруг будут все те же родные наши хамство и глупость, те же старые добрые наивность и жадность, те же милые сердцу мелочность и зазнайство, те же ненаглядные зависть и ревность – только тогда мы будем счастливы!
Он перевел дух и завершил:
- Вот потому я без сомнений отправлю на костер тысячу еретиков – чтобы миллионы могли жить спокойно.
Еретик ответил:
- И все же, ты не смог бы меня убить. И не сможешь теперь.
- Это почему же? – Хорхе выглядел озадаченно.
- А ты подумай. Поразмысли. – Еретик подмигнул Инквизитору. – Я дам тебе срок.