Семь серых фигур, притаившихся в небольшой рытвине за черным деревом – небольшая передышка, чтобы затем вновь продолжить гонку. Вокруг все серо – блестят лишь короткие локоны, выбившиеся из-под капюшонов да горящие надеждой глаза. Да, надежда остается, когда уходит все другое. «Всё, выбрались, перейдем болото, а дальше в обход через лес – и мы уже у подножья гор. И все окончится. Больше не будет крови, страха, смерти, хотя бы на время». Дрожащими от переутомления руками Даэн снимал повязку. Рана сильно опухла и посинела. Нейрин не выдавал никаких эмоций, словно был в бессознательном состоянии, и лишь по подрагиванию век можно было догадаться, какую боль он испытывал. «Я знаю, мне уже не вылечиться, так что не трать сил. Мы с тобой еще встретимся, надеюсь, не скоро…» - Даэн ничего не ответил, лишь сильнее сжал зубы, непрерывно втирая мазь; от его руки еле заметно исходил матовый свет. Телемар, ведущий отряд, прислонился к корявому стволу дерева. Хоть и больные, почти умершие деревья знают вести на много миль вокруг – их корни пронзают землю. Телемар сосредоточился, слушая монотонную песню умирающего дерева, и вдруг у него появилась совершенно несвоевременная мысль – как же четко это дерево отображает нынешние времена, такие же черные, гниющие.

- Они уже совсем близко. Быстро собираемся и бежим.

- А как же Нейрин? – Холодная ненависть в глазах Кенар.

Прекрасная Кенар. На щеке еще не до конца затянувшийся шрам. Кенар, славящаяся своими локонами, в солнечный день затмевающими блеск золота, ночью – до колен водопад из лунного света. Волосы обрезаны до плеч – знак скорби, - испачканы грязью и запекшейся кровью. Где же та искра синих глаз, воспеваемая хрустальными голосами менестрелей? Не скрыть под ресницами боли утраты, отныне и навеки запечатлевшейся скорби…

Кенар, искорка Ладора, которую все любили.

И где же те, кто ее любил?..

Телемар:

- Мы его понесем.

- В этом уже нет необходимости, - сухой, надломленный голос Даэна.

Кенар обернулась к нему.

Даэн закрывал глаза Нейрина. Нейрина, с которым этой осенью, в день Трех лун, они должны были отмечать десять лет с дня их венчанья. Нейрина, с которым венчал их ветер. Нейрина, союз с которым благословляли Земля и Небо, Нейрина, которого она любила больше кого бы то ни было.

А теперь перед ней ее любовь, ее жизнь - худой, как тростник, с посеревшим лицом труп.

В глазах потемнело, Кенар перестала различать цвета, и не упала лишь потому, что все тело было словно проткнуто колом, стало непослушным - вытянутым и чужим, совершенно не реагирующим на какие-либо изменения. Стало безразлично все вокруг, нет, все перестало быть, ничего не осталось. Она уже ничего не воспринимала: ни осторожных прикосновений к плечу ее брата, ни сочувственных слов членов отряда. Боль была настолько велика, что затмевала все чувства. Она как бы видела себя со стороны, и увиденное мало ее интересовало.

Как узнать, что такое утрата, не потеряв ничего, как описать чувство, не почувствовав его? Или как понять чувства, всего лишь услышав о них? Чувства резко отличаются от слов; язык чувств совсем другой…

«Ветер теребит колокольчики, и те отзываются тихим звоном в такт пения реки. Не очень глубокая, зато быстрая и широкая река, несущая на себе клочья облаков – воздушную пену. У девушек на берегу такие же платья – из легкой белой ткани, колышущейся на ветру, простые платья, словно нижние рубахи, только без рукавов, никакие украшения не обременяют легкий стан – лишь цветы да ленты. В такие моменты наибольшей драгоценностью кажутся волосы, которые словно огонь, пылают на плечах, или белым вихрем метели обвивают голову, а быть может, стекают по спине тихими волнами ночной реки? Радость, радость и покой, ожидание праздника, даже солнце весело и участливо глядит на нас с безразличных небес. И смех, звонкий, как колокольчики, и песни, не те, которые поются ныне, песни птиц, песни солнца, песни леса и земли… По обе стороны реки зеленые берега, усеянные цветами и молодыми, еле доходящими до бедра деревцами с листьями, отражающими солнечные лучи золотом. Потом деревья вырастут великанами в десятки человеческих ростов, а листья свой цвет изменят на изумрудно-серебренный, кора потемнеет, исполосуется широкими морщинами. Потом ветки начнут ломаться, а корни гнить. Ну да все это будет потом, сейчас же не время тяжких дум – мы здесь, чтобы встречать лето, его цветение! Девушки заканчивают петь и замечают меня, прячущимся за кустами, одна из них игриво вскрикивает показывая рукой в моем направлении: «Телемар! Ах, ты!», и все брызгают меня водой; а как иначе — какая девушка захочет, чтобы видели ее приготовления к празднику.

А это лишь было один круг назад… В этом году праздник Встречи Лета был совсем другим… На нем звучали лишь песни погребения да плачи о павших. А вокруг горели огни, нет, не узоры из чаш огня, а погребальные костры, да плач, да стон, протяжный и горький, как степная полынь. Холодные звезды… Нет, вовсе не холодные, кто, как ни они поддерживают наши души? И пока горят звезды, не пересечется наше племя!

Сейчас осталось лишь шестеро… Нет, уже пятеро. Долго ли нам осталось?.. Как же темны стали ночи…Увижу ли я сегодня звезды?..»

- Вперед, к лесу, - Телемар хотел придать своему голосу убедительности и уверенности, хоть и знал, что каждый в отряде догадывается о скорой гибели. – Гадор, поведешь сестру.

Гадор, невысокий, но широкий в плечах парень, держал сестру за плечи. Он наклонился к Кенар – та что-то говорила.

- Я не пойду с вами, я останусь с Нейрином.
- Как же, ты не…

Ответом – взгляд. Взгляд, заставивший всех опустить глаза и не сказать ни слова.

«Четверо…».

Позади них, уже совсем рядом, послышался чавкающий стук копыт.

- Бежим!!!

Четверо – призрачные тени серого дня – неуловимые движения, легкость бега, их невозможно различить в болотных зарослях. Дети земли, ею и укрываемые.

…Гончие – глаза налиты кровью, перекошенные радостным предвкушением крови лица. Их кровь вопила клич победы – вот уже их цель – последние враги, которых они раздавят, как и остальных, позволивших себе стать на другой путь или чем-то отличится. Потому как люди не терпят тех, кто как-то отличается от них, ведь чаще всего отличия в лучшую сторону (быть может потому, что в худшую достаточно сложно). И люди понимают это, да они не признаются в этом даже самим себе, но на подсознательном уровне, на самой глубине души прекрасно понимают. Конечно, кто может сказать «да, он лучше меня»? Куда легче сказать, что это отребье общества, которое не имеет права на жизнь, которое невозможно терпеть рядом. И тогда на их языках противоположность мыслям. И в чем тогда смысл мыслей?..

А кто вообще думал? Что такое война – азарт битвы, ты бежишь на врага, не смотря на опасность, не обращая внимания ни на что, из разумного существа превращаешься в зверя, и тебе все равно, куда теперь погонят войско: на врагов ли или на братьев. Хотя нет, звери себя так не ведут, этим может похвастаться лишь человек. И разве тогда можно сказать, что человек задумывается над своими поступками? Нет, он идет за предводителем, с удовольствием перекладывая на него всю ответственность…

Гончие вылетели из камыша, вонзая шпоры в бока взмыленных коней, поскальзывающихся на мокрой земле. В их лицах читалось превосходство инстинктов над мыслями, и глаза горели безумной жаждой вражьей смерти. Лошади, не отличающие особым изяществом, да и покрытые болотной жижей были, в сравнении со своими хозяевами, настоящим идеалом.

Девушка поднялась, аккуратно переложив голову Нейрина со своих колен в болотную жижу. Она приняла смерть, глядя ей в лицо.

…Красивейшая из Тересса, о которой слагали песни, лежит на гнилой земле и кровь ее – память бессмертной жизни – растворяется в болоте…

Всадники поехали дальше. Когда успели пешие гончие, им остались лишь трупы. Несколько человек подбежало к Нейрину, и, сняв перстни и вырвав серьгу, стали рубить его своими короткими и тяжелыми мечами. На все болото стоял лишь стук копыт отдаляющихся коней да хруст костей. Иногда от тела отлетал кусок мяса или выбрызгивала кровь – такие моменты воодушевляли еще больше. В их глазах горела ненависть – как же, кто-то посмел быть лучше! Ну да ничего, чем же искромсанные тела этих выродков лучше? Самый молодой среди гончих, еще не носящий меча, из раскромсанного живота крюком вытянул кишки и оттянул их почти до тела Кенар. Возле Кенар уже лежало два трупа гончих, уже заявлявших на права первенства в ее изнасиловании.

Гадор старался не оборачиваться назад. Он видел перед собой глаза сестры, слышал последние слова. Да что там слова, что они могли передать, в отличие от глаз – озер чувств? Его мать, несущую стрелы последним лучникам, убили во время прорыва через вал. Он видел, что рана была несерьезна, но тут хлынула орда людей. Он бежал к ней, видел, как ее кровь разливается по бирюзовому платью, как она схватилась за живот. А затем ее захлестнула война. Пробиваясь сквозь толпу, он обезумел от горя и ужаса перед потерей, он ничего не различал перед собой, все смешалось в сплошную, ощетинившуюся клинками массу. Гадор пытался прорваться сквозь живую стену, помня лишь негромкий крик матери, да яркое платье, по которому он силился ее разыскать. Гадор ее больше не видел. «Сколько же горести! Почему они идут на это – ведь у каждого солдата тоже есть мать, дети? Или им все равно?». Мысли текли спокойно и размеренно, будто он сейчас дома, возле любимой ивы, или около очага. Но была какая-то хладнокровная злость, насмешливость. Хотелось либо рыдать, либо смеяться на всю окрестность. Как же легко рушится устоявшийся веками мир…

Нейле, Снежинка, часто уходила к Озеру, чтобы предсказать ясный день среди череды осенних дождей для праздника Трех Лун. Последний год ее все чаще ожидали на военных советах, где ее дар прорицания очень ценился. И все чаще она просыпалась в холодном поту от увиденного. Прошлой ночью она видела сплошную тучу воронья, полностью, без просвета, закрывшую весь кругозор; потом разлетевшуюся в один миг. И тогда открылось небо, и было оно настолько ярким, что казалось, будто бы сам небосвод – сплошное солнце. Так что надежда не угасла и у Нейле.

Позади нее, под тяжестью огромного шаршуна, шел Орсат. Орсат воевал еще в прошлом веке, и меч его сверкал не в одной битве. Длинный и тонкий, выкованный из черного метала и железа, такие уже не делают ныне. Сейчас много позабыто из древних знаний, или не имеет возможности применяться и хранится слишком долго. Уже не строят прежних крепостей, не куют такого оружия или доспеха, все меньше обращаются к силе земли – Увядание… Зато люди постигают новые знания, делают открытия на основе наиболее распространенных теорий, занимают новые территории. Люди быстро заполоняют землю. Возможно, это связано с большими способностями к рождаемости, а, быть может, это всего лишь результат безразборных половых сношений.

Орсат в последней битве потерял один глаз. Несколько лет назад, переправляясь через горы, он был настигнут отрядом людей из Шейна. После этого часть кости его руки стала искусственной. В молодости он слыл неплохим бардом, писал стихи, пел и чужие песни. После первой битвы, в которой ему довелось участвовать, он так и не осмелился взять в руки гитару и написал лишь один стих, который порвал в следующий день. Так никто его и не прочитал. Никто, кроме Снежинки, которая сумела отыскать все обрывки, затерявшиеся в густой траве и не унесенные ветром. Нейле часто плакала, слушая неторопливые баллады или читая лирические книги. Над этим же стихом она даже не могла расплакаться. Она просто сидела, глядя на сложенные листочки. Такое нельзя писать!

Когда родители Снежинки умерли, защищая бастион Тересса, Орсат внегласно взял ее под свою опеку. Они всегда так чувственно смотрелись вместе – она, стройная, как стебель, по обыкновению в нежно-голубом воздушном платье, с платиновыми волосами. И он, выше ее на две головы, неизменно в кожаной одежде и, несмотря на подтянутый стан, все же смотрящийся с ней несколько грузным. Орсат был неразговорчив и угрюм, лишь Нейле он мог поведать о своих мыслях и мнении, та отвечала немного наивным взглядом карих глаз. Глупенькая Нейле пела ему в лесу, плела венки, он же в ее обществе мог позволить себе покой.

Теперь же покоя нет. Впрочем, жители Тересса давно уже потеряли покой, уже несколько месяцев они не знали отдыха между атаками людей с востока и северо-востока. В лесах все реже звенели песни, а если кто и отваживался петь, то это были пески скорби, песни-плач. Умолк смех на Тересских улицах, все меньше одевали ярких нарядов, теперь лишь серо-серебрянные тени. Сколько смертей, сколько утрат, а мир надсмехается над всем этим – все так же весело бегут ручьи, будто бы ничего не изменилось, светит солнце, качаются колокольчики… Нет, на самом деле все не так; в каждом проявлении природы, в каждом дуновении ветерка, в звоне родников, в шелесте листвы слышатся боль и чувство скорой гибели. Но пока еще все прекрасно.

То есть было прекрасно. Теперь этот город пал, захвачен людьми и больше не поет там песен ветер, только улыбается луна. Но никто не улыбнется ей в ответ.

…А пока бежать, бежать, отринув все мысли…

Послышался самый страшный сейчас звук, который они ожидали услышать в любое мгновенье – чавкающий топот копыт. В сердцах путников похолодело. Телемар кивнул – за мной! и весь отряд укрылся за корягой. Почти весь – Орсат остался стаять шагах в пятнадцати от бревна, лицом к гончим, приняв боевую стойку – полусогнутые колени, меч, занесенный для рубящего от плеча удара. Легкий туман, заросли камышей, из которых выскакивают всадники; кажется, будто они движутся медленно-медленно, хотя у лошадей валится пена со рта. Лошадь, приблизившаяся к Орсату первой, получила рубящий удар от плеча, отсекший ей передние ноги, упала, перекувыркнувшись через голову. Затем меч сделал петлю у другого плеча и вернулся на первоначальную траекторию, раскрошив шейный хребет всадника. Потом была просто рубка, в которой трудно что-то разобрать – смешались кони, трупы, болотная жижа, короткие вспышки черной молнии – отблески меча. Многие лошади проваливались в болотистой жиже, падали, унося наземь своих хозяев, лошадь с отрубленными ногами пронзительно визжала, от боли и ужаса выпучивая глаза. Смешались визг, вой, проклятия, плач, звон металла и хруст костей. Из всего этого хаоса был отчетливо виден лишь сверкающий меч.

Как ни была велика сила Орсата, но и она умалялась. Вот уже видно, как ему все тяжелее поднимать меч, что он уже не так резво наносит удары. У Телемара сжало сердце, все мысли ушли, уступая место боли. Нет, не боли, чему-то, что в десятки раз хуже, сильнее, чему-то, что не имеет названия. В реальность Телемара вернул звон металла, раздавшийся прямо над ухом, предводитель обернулся. Слева стоял лицом к схватке Гадор, вынув из ножен легкую саблю. Он стоял с гордым и безразличным лицом, слегка подняв голову, и сложно было сказать, что это: храбрость или пустое безрассудство. И показалось, что на секунду выглянуло солнце и ветер дохнул свежестью. Вот только глаза Гадора светились не уверенностью и гордостью, а болью и чувством вины.

- Не ходи…

И Гадор, не оборачиваясь, пошел в сторону сражения. «Моя мать и сестра погибли. И я ничего не смог сделать. Есть ли смысл жить дальше, если любимые люди умирают у тебя на глазах, и ты силишься что-то сделать, собирая в отчаянье силы, но ничем не можешь помочь. И тогда все равно, насколько хорош ты сам, умирает твоя гордость, все умирает, остается лишь смерть и вина. Чего же ты хочешь, смерть? Ты забрала мою семью, так забери же и мою вину!» .

Гадор обернулся, услышав за собой шелест ткани. Даэн. Тот с упорной решимостью шел навстречу смерти. Что бы она ему дала? Забирая жизнь, смерть просто обязана давать что-то в обмен. Кто знает, может это лучше жизни. Даэн никогда не был обычным парнем. Разговор с ним можно было долго вспоминать, удивляясь, в какой сложный и искусный узор сплетаются слова. Его мысли были настолько необычными, что никто не брался отвергнуть или подтвердить их. Он предпочитал уединение или неторопливые беседы наедине. А еще Даэн презирал насилие, в любом его проявлении. Так что на войне он был лекарем, а не воином, хотя неизвестно, в какой роли от него был бы больший прок.

………………………………………………………………………………………………...

Телемар оторвал взгляд от спокойно идущих Гадора и Даэна и посмотрел на Нейле. Та испуганно прижимала край плаща к груди, не в силах оторвать взгляд от схватки. Сколько же горя… В чем же может быть виноват такой ребенок, чем Снежинка могла бы заслужить такую участь? И какое наказание не должно нам после смерти показаться малым, если мы не можем защитить тех, кого любим, тех, кто на нас рассчитывает, тех, кто на нас так искренне полагается. И тех, кто за нас так переживает.

Телемар схватил за руку Нейле – бежим! Та не сопротивлялась, потеряв волю и полностью полагаясь на Телемара. И вновь бег, бег, безнадежный, отчаянный, сумасшедший. Можно ли убежать от смерти? Нейле больше не могла бежать и они укрылись за скользкими валунами. Какая тишина… Слышны лишь постепенно приближающийся стук копыт да стук сердец. Какое-то сумасшествие перед смертью, все мысли путаются, преобразуясь в неописуемые чувства, которыми окрашено тягостное ожидание. Нейле резко встала. Стрела пронзила ее легкое тело насквозь, Снежинка тихо охнула и упала рядом с Телемаром. Предводитель встал, подчиняясь ярости и гневу. Что ж, надо отдать должное, первые две стрелы он отбил мечом…