Мой отец часто рассказывал мне о довоенных временах. Он говорил, что город в его годы был красив, часами описывал его, и я видел этот город в своих мечтах. Я жил долгими историями, которые с каждым годом все больше напоминали сказки. Город был уже не город – целое волшебное королевство, в котором жили беззаботные люди, не знающие страха и голода. Он рассказывал, и мир сжимался до проспектов и улиц, до размера Центральной Площади, до света из окон и от фонарей. Все звучало: множество ног отбивало по асфальту ритм городской суеты, двигатели автомашин сотрясали воздух, и разговоры, разговоры!.. Чего не услышишь теперь... В вечной тишине только снег предательски хрустел под ногами, выдавая меня с головой.
Обглоданный остов моста остался позади, вырисовываясь на фоне сумрачного зимнего неба угловатой гротескной фигурой. Я осторожно выглянул на набережную. В зеленом свете оптического фильтра было черно и зелено, а значит - никого живого. Набережная... Это когда-то она была набережной, что стрелой рассекала две реки, названия которых канули во времени. Теперь, будто покусанное, неровное плато возвышалось над всухую обмелевшим дном. Дно было местами выглаженным, будто каленый каток раскатал камни в сплошной блин.
Впервые я побывал на том берегу, в городских кварталах, до которых пока «не дошли руки» у солдат. Там было опасно – опасней, чем здесь, но кушать-то надо, а «свой» берег я уже исходил вдоль и поперек - сначала с отцом, а потом один.
Я посмотрел на небо и заторопился. Зимой темнеет очень рано, а оставаться на открытой местности в темноте было не безопасно. Кто знает, какие твари вылезают в этой части некрополя по ночам.
Сначала я закинул наверх рюкзак. Прислушался, но никто не поспешил кинуться на упавший мешок, хотя звук от удара железной пластины о лед в мертвенной тишине города разнесся далеко окрест. Самому забраться будет куда сложнее... Закинув автомат за спину, я схватился руками за выдававшийся на меня карнизом бетон. Осторожно подтянулся. Ноги скользили по покатому краю - я рисковал упасть лицом вперед, если все же ноги мои покатятся назад. Руки занемели, потому что тонкие самодельные перчатки плохо держали тепло, да к тому же я удерживался практически на одних пальцах. Понемногу, мелкими шагами, я стал возвышаться над краем откоса. В таком положении я был идеальной мишенью... Черт, ну как же неудобно! Почему я пошел здесь, а не правее, где обвалившееся в реку здание образовывало пологий подъем? Вон и арматура торчит, балки всякие... Струсил. И правильно, что струсил – рисковал стать закуской каких-нибудь выворотней или вампиров... Я поэтому до сих пор живой, что не лезу, где не надо.

Я видел отца, был им, будто в тот вечер сам стоял на еще целом мосту. Он ждал мою маму, которая в те времена была еще молодой девушкой.
- С Новым Годом!!! – По мосту мимо прокачалась компания парней, которые, перекрикивая гул машин и трамваев, поздравляли всех и каждого. Отец... Я... Я улыбнулся им в ответ: уже «в стельку», а до двенадцати еще четыре с лишним часа – наши люди! Зато им тепло.
Нет, ну какая холодрыга! Новый год, а такой мороз! Хотя Главному Деду в красном тулупе, наверное, - «самое оно». Вот и пусть мерзнет, раз ему нравится, там - в своем Ханты-Мансийске, или где он живет, а мне подавай праздничную мягкую погоду! По методу Жени Лукашина я немного согрелся - попрыгал, повторяя про себя «забаналенную» за сорок лет фразу: надо меньше пить – то, что сейчас бы было очень к месту... Ну, где она?!
- Оксана, блин!
- Да, - донесся родной голос из трубки. На заднем фоне слышался шум и гудки автомобилей. Слава Богу, она вышла хотя бы. Вот, женщины...
- Я тут мерзну, как бобер в лесу! Ты где?
- Иду, милый! Почти на мосту. По телику показывают минус 33! Ого!
Я обернулся на большой экран.
- Вот тебе и «ого» - в этом слове все мое состояние! Замерзаю! – почти закричал я, улыбаясь во все лицо.
- Отогрею, - захихикала она.
От ее слов стало теплее.

Здесь когда-то поработала артиллерия, превратив в горы строительного мусора целый район городских высоток. Свежий снег покрывал тонким слоем битый кирпич, бетон, смешанные с железом мертвой стылой массой. Как обрубленные стволы деревьев вверх торчали остатки опорных балок, угрожая небу целым полем ржавых пик. С одной стороны хороший рельеф – взобравшись на холм можно рассмотреть округу или занять выгодную огневую позицию, но с другой - от тех же Псевдособак здесь не спрячешься, и одного меня голодная стая порвет в две минуты, не поможет и автомат. Я испугался, точнее - вспомнил, что надо бы, потому что отвык бояться, всю жизнь прожив в этих условиях. Людей надо бояться – одернул я себя, тем более - очень привлекательно для чужого кармана горбится рюкзак за моей спиной.
Вот на что не пожаловаться, так это на хабар сегодняшний. Повезло мне, повезло за долгое время – все-таки на том берегу нетронутые закрома! Три трупа, невесть какими судьбами занесенных вглубь города солдат расстались с остатками патронов, которые убийцы почему-то не забрали. Новенькие армейские сапоги как родные сели на ногу, а куртка одного, что не была простреляна в бою, заменила мою старую. Штаны переодевать я побрезговал, запихав их в рюкзак - пригодятся на те же заплаты. Жаль только было, что фабричных солдатских перчаток я не нашел, но и за патроны с курткой - огромное спасибо!
Посчастливилось добыть пару «Кошачьих Глаз», еще живых и печень броненосца, на которого я потратил целых пять патронов, пока не попал тому в незащищенный толстенным хитином глаз. Это «добро» пойдет научникам и барыгам, которые приторговывают со сталкерами, несмотря на все запреты начальства. А как же быть, когда прибыльное дело буквально под носом, а легкие деньги уходит мимо - Казенной Палате? Вот и крутятся господа из «охраны периметра», перепродавая наружу то, что ценимо у людей, и что так опасно добывать собственными руками.
И вот он - путь домой. Взрытая буграми равнина передо мной была серой-серой в сгущающихся сумерках. Даже чистый снег, что выпал днем окрасился в мышиные цвета, не выделяясь, маскируясь – живому не положено быть средь мертвых. По таким местам любят бродить приведения из сказок, о которых рассказывал мне отец. В приведениия я не верил, а верил только в подлость Судьбы. И долго вглядывался вперед, обшаривая взглядом холмы – не рыщет ли кто по ним; через увеличительные линзы фильтра осмотрел окна и провалы высоток – их дырявых остатков – в поисках засевших снайперов-мародеров. Похоже, я снова один: ни друзей, ни врагов, ни мутантов, ни солдат... И не сказать, что меня это не устраивает. Даже скорее наоборот. Одиночество не любит компании.

Небо было розовое, будто бархатное, близкое – протяни руку и можно зачерпнуть в ладони мягкие тучи. Было светло, и при взгляде на это такое ощутимое небо, в голову лезли легкие мысли.
Город горел вереницами цветных гирлянд. Машины, какие-то веселые сегодня, с такими же веселыми водителями несли их куда-то, где тепло и ждут друзья. Нравился мне этот день – единственный день в году, когда каждый встречный, как старый друг. Атмосфера праздника соединяла всех общем предвкушением чуда. Старая традиция в Новый Год верить в чудо...
Я с сожалением подумал, что мне не во что верить и нечего просить у «чуда». Жизнь – хороша, с недавних пор я имел полное право думать так. Или я просто вырос, и понял, что Дед Мороз – фольклорный персонаж. Именно так – сухо и правильно: фольклорный. И именно персонаж. А все чудеса создают живые люди, которым этого хочется – все-таки сам принцип чуда никто не отменял, и какая разница сделано оно своими руками или подарено Вселенной. Жизнь – хороша! Только отчего-то грустно. Так всегда бывает, когда закрывается одна дверь, а новая – в новую жизнь – еще не открылась...
Но вот и она открывается! Мое «чудо» приближалось ко мне быстрым шагом, по самые глаза укутанная в теплые меха. «Люблю», - подумал я, и улыбнулся. В следующий миг понял, что зря - стянутые морозцем щеки отозвались болью...
- Я же там никого не знаю, - пожаловалась Оксана.
- Окс, не парься! – весело отозвался я, – Люди отличные, компанейские, такие же, как ты – любят посмеяться... Что?
- Может, не пойдем? – Она глядела на меня с хитринкой серо-голубых глаз, и я почувствовал, что мне действительно не хочется никуда идти.
«Морок какой-то...», - подумал, - «Пропадаю...».
- Перестань, я тебя прошу, на меня так смотреть!
- А что, смущает?
- Мысли путаются... Будет классно! – решительно настоял я. Да и неудобно перед людьми – обещался ведь.
Она пожала плечами. Она верила мне....

Уже стемнело, пока я пробирался меж грязно-белых искусственных холмов. Небо стало розовым, и снова пошел снег - мелкий и приятный. Вокруг же было светло, хоть книги читай, если найдешь какие-нибудь. Только бы не началась метель, иначе и околеть недолго, итак уже зябко и щеки схватывает холодом. Засунул руки в карманы; повел плечами, чтобы почувствовать бег горячей крови. Всегда боялся умереть в одиночестве от холода ли от голода, или от старости – бесславной «канцелярской» смертью. Хотя, наверное, в наши дни такая участь греет постели лишь единицам, а остальным предначертано смириться. Тьфу! Что за мысли?! Я же обещал – самое правильное обещание в моей жизни – обещал жить до последнего вздоха. Я застегнул куртку под самый подбородок, поудобнее вскинул рюкзак и зашагал вперед.
Там простирался уже знакомый район, и я шел во весь рост, по относительно свободной от завалов середине улице. Отец называл ее «Проспектом Победы». Чьей победы и над кем он не рассказывал – не помнил. Да и не было уже «это» - улицей. От «Победы» осталась изрытая крупнокалиберными воронками разрывов широкая лента, что кривилась вдаль между мусорных холмов и остатков пустых домов. Но для меня она была именно той улицей, по которой когда-то ходил мой отец, а затем и я, но только в его рассказах.
От домов по краям на дорогу наползали припорошенные снегом их остатки. Я поднял взгляд, взбегая по пустым окнам вверх, к небу, чей презрительный взгляд следил за мной. Таращись, пожалуйста! Тебе противно, но для меня и здесь красиво, потому что это – мой дом! Ужасный, но дом... А все ж это было жутковато: всюду кореженный металл, груды и горы обломков; выбитые танковыми залпами дыры в старых бетонных коробках пялились на мир непроглядной чернотой, засасывая в себя свет и не отпуская его обратно. Я представил, что нахожусь там - внутри, меж черных от копоти стен перекрытий – один на километры кругом. Смотрю сверху на раскинувшийся рельефным покрывалом темный город, который напоминает истерзанные запчасти гигантского механизма; и падает лохматый снег. Интересно, что здесь чувствуют другие – люди - штурмовики, например, которые родились и живут в «живых» городах? Наверное - страх. И я бы их понял. А может что-нибудь другое? Отвращение? Тоже возможно. Я чувствовал лишь сожаление, что не видел этот город своими глазами, когда тот еще был.
Когда-то здесь была школа, в которой учился отец. Я нарочно завернул к ней, хотя путь мой и лежал мимо, чтобы еще раз «увидеть» глазами отца красные кирпичные стены. Я поздоровался – пустые залы ответили мне завыванием ветра в перипетиях жестяных труб. Так сходят с ума, - подумалось мне. Когда начинаешь «разговаривать» с кирпичом, значит - пора пускать себе пулю между глаз, иначе вскоре вообще свихнешься! Но для меня это было нормально - это были мои единственные собеседники, что говорили со мной образами, навеянными рассказами отца. Это город говорил со мной, воскресший из рассказов отца. И все же камень – не люди. Как жаль.
Постоял немного, борясь с желание сесть на невесть как уцелевшие, качели, накренившиеся, но устоявшие. Постоял, и пошел дальше.
Позади одно за другим оставались знакомые здания – пустые блоки, из которых и состоит это понятие – город. А сколько в них когда-то жило людей?! Из всех этих окон когда-то струился свет. «Как странно видеть город без жителей», - так когда-то говорил отец. Для меня же город всегда был пустым, без людей – я видел только их следы во времени. Теперь вместо человека здесь живут те, которым город сдался в посмертии - как мертвое тело без его ведома занимают жуки-трупоеды. Значит: город – не камень, город – не мертвое нагромождение домов на асфальте – город выше: он начинается на первых этажах и устремляется вверх по самые высокие крыши. Город – это его жители. А раз так, то сейчас это – некрополь, монструм, ад, который изморозила вечная зима, промочила вечная осень, иссушило вечное лето, а весна для него не настанет никогда....

Кричал, наверное, весь город. В едином порыве, только часы пробили двенадцать, множество голосов соединились в поздравлении. Сошлись бокалы, со звоном расплескивая шампанское в снег, грянули в воздух хлопушки, заставив девчонок взвизгнуть от восторга! И такое творилось везде, в каждом дворе и на каждой улице. У огромного количества людей в эту минуту вдруг не осталось дел, кроме как встретить Новый Год и радоваться. Наверное, даже самые грустные люди в эти минуты не могли не улыбаться. Силы природы попросту стирали из головы все плохое, обнуляя счетчик побед и поражений.
- А ты говорила: будет скучно! – закричал я.
Оксана кинулась ко мне на шею, и я закружился вместе с ней. С самым любимым моим человеком. Она поцеловала меня – скользнула губами на ходу, и я не удержался, повалился в сугроб. Было смешно. Детский смех рвался из груди против воли, и я не сдерживал его. Отчего так легко? А есть ли необходимость задумываться?!
- Дима! Дима!! – закричала моя любимая.
- Что? – сорвался я, так, что дрогнули верхушки уличных фонарей.
- Я тебя люблю!!!

Добавлено (15.01.2011, 08:06)
---------------------------------------------
Занесенные снегом могилы я очистил в десять минут. Давно я тут не был – так думал я, глядя на разбросанные мной вокруг холмика смерзшейся земли сугробы.
- Здравствуй папа... Мама...
Мой голос хрипел – не часто утруждающее себя разговорами горло с трудом выталкивало слова. Я сказал, и в тот же миг вздрогнул от страха - настолько непривычным оказалось слышать речь в здешних местах. Неужели это мой голос?.. Удивленный воздух, дрожа, отпрянул от меня, унося с собой сказанные слова. Я быстро осмотрелся – не услышала ли меня какая-нибудь тварь? Но никого - нас было только трое.
Присев на одно колено я положил автомат у правой стопы так, чтобы его можно было быстро подхватить в случае чего. Скинул рюкзак, и, развязав веревки на его «горле», принялся копаться в нем. Мешающие мне вещи я выкидывал прямо в снег – то, что я искал, было спрятано на самой глубине моей сокровищницы.
Хм, если подумать, то эта сумка - действительно практически все мои вещи. Насколько, оказывается, я богат... Иные не могут похвастаться и хорошим оружием, иные же могут похвастаться многим более, чем есть у меня, но первые быстро погибают, вторые же были солдатами на периметре. Умирать не хотелось, а за высокий забор меня никто не выпустит, поэтому всю жизнь я проживу здесь. Я вспомнил свой дом – укрытие, в котором отсыпался после охоты, отлеживался после ранений. С такими перспективами нужно искать новое жилье, поближе к забору периметра... Но тогда до «богатых» мест будет далеко... Что же делать, что же?.. Вот я и придумал себе цель на всю зиму - подобрать подходящее место для «дома»! Я улыбался снегу. Не пропаду, не заскучаю, не сломаюсь! Надо только придумать себе дело. Надо? Господи, как я устал...
Ну, где же они?! Ага. Две маленькие коробочки легли мне в руку...

- Потом пришла беда.
Уже седой, отец сидит передо мной на перевернутой на бок бочке и рассказывает.
Сколько мне тогда было, когда я впервые слушал рассказ о войне – десять, может больше, но уже достаточно много, чтобы услышать правду.
- Хлопушки, петарды, крики – все внезапно стихло, задавленное воем серены гражданской обороны. Знаешь, я никогда не забуду этот звук. В тот миг у меня волосы на голове зашевелились. А вокруг все стихло, и только надрывается где-то вдалеке монотонный звук: поднимаясь-опускаясь в такт ударам сердца. Внезапно и она замолкает, будто захлебывается на полуслове.
Тревожная тишина разрывается сотнями криков, из которых отчетливо выделяется женский визг, когда над нашими головами в светлом красном небе проносятся первые истребители. Но мне было не до них. Я вообще не понимал, что происходит, почему все кричат? А главное, почему кричит твоя мама. И только от ее голоса я прихожу в себя.
Первые взрывы раздаются на территории воинской части. Я отлично видел с холма, как вдалеке бьет в небо огонь, а потом до меня долетели звуки. Там был настоящий ад. Стало рваться где-то сбоку. Толпа людей отшатывается единым порывом, сбивая замешкавшихся на снег. Со стороны города слышится автоматная стрельба: обезумившие от страха пехотинцы палят в воздух из автоматов, будто надеясь сбить кружащие высоко истребители.
- Они убивали людей? – бесцветным голосом спрашиваю я. Эти слова мне даются туго, через силу, будто врет душа.
- Нет, все было «цивилизованно», - усмехается отец, - Разбомбили военные части, центральную больницу... Никто не был готов к бою – у всех в головах был праздник и шампанское... Я до конца дней буду помнить дикие крики людей, бегущих по своим домам, в которых невозможно спрятаться. И это самое страшное – что нельзя укрыться в родной «крепости»... – тянет отец. Он больше не плакал – слезы кончились давным-давно, много лет назад – после смерти мамы.
- Я прижал ее к себе крепко, как только мог, всей душой желая защитить. А она плакала. Ее соленые слезы текли мне прямо по сердцу. Мы стояли на том же холме, в состоянии абсолютного шока, и просто ждали, когда кончится ночь.
Я боялся дышать. В силу не знания и своего возраста я не мог ничего представить из того, о чем говорит отец, но этого и не требуется. Вокруг меня воздух в ужасе сжался, сдавливая мне мозг болью и криками – я знал, что такое крики.
- Что?.. Дальше, - судорожно вздыхаю я.
- Потом они скинули бомбу. На ракетную часть. Из бомбардировщика. Такой маленький, по сравнению со своей мощью, металлический цилиндрик по дуге падал в небе, и я, не отрываясь, следил за его полетом. Это был термояд – я рассказывал тебе об этой силе. Так вот, ее поместили в оболочку и сбросили с высоты нескольких тысяч метров. Она была маломощной – только чтобы стереть в пыль один армейский гарнизон, но все равно ударило - будь здоров... Это был воздушный взрыв, и реакция началась в десятках метров от земли. Сдавленное ядерное Солнце расправило плечи, и оболочка просто испарилась. Сначала будто искра в ночи зажглась, а потом вспыхнул сам воздух. Слава Богу, у меня хватило ума отвернуться, иначе бы мне выжгло глаза... Близко, всего в трех-четырех десятках километров от нас развернулся ад. Мы с тобой туда не ходили, но поверь мне: в окрестностях тех вместо земли – глянец, почва просто спеклась со всем, что на нее падало.
Утром в город с юга – с нашей стороны вошли танки и пехота. Все думали, что жителям ничего не грозит, но... Я с тех пор вон – посидел до самых корней, а мама твоя, бывает, сядет и смотрит в одну точку черными глазами... Сколько мы пережили...
В общем, мы с твоей матерью чудом спаслись тогда. И остались здесь... Родили тебя. Так и живем, а что остается?..

До границы зоны отсюда было около трех-четырех километров – поэтому солдаты не использовали транспорт.
Автомат я подхватил, как только краем глаза заметил движение перед собой. Потом только я их почуял. Это было странным, но раздумывать над загадкой враз ослабшего чутья было некогда. Похоже, меня заметили.
Очередь хлестанула там, где только что я склонялся над рюкзаком. Снег без споров принял в себя раскаленные пули. Я же сдаваться не собирался – пригнувшись, ушел влево, скользя взглядом по косогору, с которого по мне стреляли, отмечая цели. Проклятье, моя позиция была на редкость не удачна – я находился под ними. Радовало то, что возле меня было в изобилии низких бетонных щитов, за которыми я и поспешил спрятаться.
- Он там! – услышал я зычный крик. Почувствовал, как в мою сторону смотрят чьи-то глаза.
- Тварь?
- Нет, господин Рерих! Похоже – сталкер.
Ответа я не услышал. Таинственный господин, похоже, не стал обсуждать мою персону, и просто дал отмашку: по верхнему краю щита, за которым я скорчился, сухо защелкали пули. Ну и положеньице... Обычно на столь близком расстоянии от кольца оцепления патруль спрашивал идентификацию, прежде чем стрелять – ведь может это сталкер идет торговаться с интендантом. Раньше спрашивали... Что же изменилось теперь?
Дураку понятно, что меня попробуют обойти, пока я «слепой» скрючился за своей стеночкой. Обойдут, и «пришьют» сбоку, как трусливого самаля. Ну уж нет! – решил я, и оглядевшись выбрал направление движения.
Выбор был не богатый: направо – навстречу пулям или налево – под прикрытием цепи дорожных щитов. Раздумывал я не долго, и хотя некоторые щиты были свалены или вообще отсутствовали, я все же пополз вдоль них. Мое продвижение сопровождалось короткими очередями, что скалывали собой древний бетон. Пули стучали все дальше и дальше – метр за метром я удалялся от своего укрытия, где, как думали они, все еще должен сидеть. Добравшись до первого окна в сплошной веренице бетонных экранов, я упал вперед, перевернулся набок и, поймав в прицел первую фигуру, спустил крючок. Солдат упал. И пока остальные крутили головами в поисках меня, я успел «снять» еще одного, и вновь прижался спиной к надежному бетону.
Я до сих пор жив не только потому, что не лезу, куда не надо, но и потому, что всю свою жизнь я учился стрелять... Четыре патрона я обменял на две человеческих жизни, легко, будто совершил бартер с барыгой. Кто-нибудь еще желает? В голове шумела кровь. Кровь...
- Не стрелять! – раздался голос, - Сержант, посмотри раненых!
Они мертвы, глупец... Я уже было собрался наказать командира за его глупость – своими криками он выдал свое местоположение, но вовремя спохватился, почуяв, что это ловушка, и стоит мне высунуться, как меня угостят свинцом заранее нацеленные стволы. Умирать мне очень не хотелось. И не только потому, что я обещал отцу вынести все трудности и ужасы своей жизни, но и оттого, что я сам был против своей смерти. Сердце в груди плясало, доказывая мне, что я – живой. Это было острое неожиданное чувство.
Я посмотрел на небо, которое теперь не издевалось надо мной – в его взоре было волнение. Небо боялось за меня, и я не хотел разочаровывать красные облака своей смертью. Простая мысль мне поможет, простая, как снег под ногами: я для чего-то нужен этому миру. И пусть я – мутант – время людей прошло! Теперь Я нужен этому миру...
В кровь влилась дополнительная порция адреналина, и я, подстегнутый собственной нервной системой, задвигался быстрее. Посмотрим, имели ли вы когда-нибудь дела с разумными вампирами!
Да, и это еще одна причина, по которой я до сих пор жив: я – мутант...
Кусок стального листа я отправил влево и вверх – за соседний щит через просвет, а сам, откатившись, выглянул правее своего укрытия. Шестеро с азартом палили по выброшенной мною «утке», и пока их пули прорывали ни в чем неповинную сталь, людей осталось четверо. Точнее пятеро, если считать раненного в живот. Но долго его можно не считать – разрывная пуля вошла парню под легкое, и он умрет буквально через минуту...
Они были слишком самоуверенны. Конечно – ввосьмером на одного! Они имели дела с людьми или с тупыми мутантами. Человек бы – испугался, любому сталкеру дороже жизнь, чем деньги и добыча. Дикий вампир просто кинулся бы грудью на стволы – запах крови даже под человеческой кожей имел слишком большую власть над ними. Но я был особенным – спасибо отцу – я мог контролировать своего «зверя», который невольно помогал мне.
Подумают, что я кинусь дальше – в противоположную проему в щитах сторону. Но мне пришлось их разочаровать, и из проема я скосил по плоской дуге одного из тех, что собрались обойти меня справа. Трое. Включая командира отряда, который сейчас ругался на чем свет стоит, поминая всех библейских злодеев поименно.
Что теперь делать с товаром? – билось у меня в голове. Кому продавать? Что-то неладное твориться у людей, и под угрозой оказалось мое финансовое благополучие. Но плевать мне на них! Меня заботило только то, откуда мне теперь брать оружие и одежду. Питаться-то можно и некоторыми тварями – попадаются съедобные, но дикобразы не носят бронекомбинезонов... Взгляд упал на ботинки, снятые с убитого кем-то солдата. Все-таки справлюсь и с этим... Нет, как бы ни было, а торговля не прекратиться – знаю я армейских кладовщиков, поэтому рано расстраиваться. Тем более – не когда.
Теперь они пойдут «на принцип», мстить за убитых товарищей. Что ж – их никто не заставляет. Еще одного я положил лихо, высунувшись там же, где сидел. Азарта я получил полные легкие, так что даже засмеялся, чувствуя, как внутренности холодеют от волнения. Мозг возопил: хочу еще! И я, откатившись вбок, снова высунулся за ограждение. В этот раз за свою лихость я поплатился забитыми каменной пылью глазами, но и только – ни одна пуля не попала в меня. Зверь вовремя дернул меня вниз...
Последним упал командир. Винтовка выпала из его обессиленных рук, и он кулем свалился в снег. Я подошел к нему, потыкал носком ботинка мертво качнувшееся тело. Посмотрел на небо, откуда для меня сыпал снег. Благодарю...
Остается закончить то, зачем я сюда пришел, потом обшарить тела и можно убираться вглубь зоны – пойти домой. Пойти по знакомым улицам родного города, залитых светом пестрых фонарей и красного неба. Я буду гулять один, бродить по восстановленным в памяти аллеям и паркам. Посижу на лавке, слушая несуществующих птиц, которые будут петь только для меня. Весь город был - только для меня одного. И будет – в следующем году – только для меня.
Я вытащил из внутреннего кармана перевязанные шнурками две маленькие коробочки. В тусклом свете неба они казались серыми, но на самом деле обертка была красной. Это были подарки для моих родителей.
- С Новым Годом, отец. – Я медленно опустил на стылый холмик одну из коробочек, затем другую. – С Новым Годом, мама.
Дело было сделано. Я попрощался с ними и повернулся, чтобы уйти.
Глаза в глаза мне смотрел лейтенант – командир патрульного отряда, целиком разбитого одним мной. Я не видел в глазах человека ни ярости, ни мести – какая ярость, когда внутренности перемолоты свинцом, и сил нет хотя бы вздохнуть. В этих глазах вообще не было эмоций - лишь пелена мучения.
Он должен был умереть... Он должен был сдохнуть, проклятая тварь! Я стоял, застыл, будто вмерз в ледяную землю, и смотрел. Не в глаза человеку, а в глаза бездонному провалу автоматного ствола. Зажмурился, сильно-сильно, как в детстве... И очутился в моем любимом месте в городе.
Вокруг было лето. Вокруг были люди.