Совсем не белые стены в больничных палатах. Солнечный свет уныло падает на серовато-зеленую краску, местами облупленную, местами просто потресканную. Зинаида Андреевна лежала, до подбородка накрывшись серым казенным одеялом, ужасно не желая жить. Теперь, оставшись одна, без сочувственных взглядов досужих соседок, она вполне могла признать, что жизнь прожила никудышную. Больно сознавать, но приходилось. Вспоминала старушка себя, молодую еще, с маленькой Лидочкой на руках. Да так вспо-минала, что чувствовала детские ручонки на своих щеках и даже запах детского мыла ощущала, которым девочку купала каждый вечер в большом жестяном тазу. А потом, по-стирав девчачьи платья и гольфы, тихонько заходила в их комнату и, порой, до утра смот-рела, как спит дочурка. Как снится ей что-то важное, такое, что бровки упрямо сходятся к переносице, как ни разглаживай их пальцем и не успокаивай сон поцелуями…А потом… Что же было потом? Отчего жизнь прошла как в тумане и почему у нее дома, за стенкой, живет совершенно чужая пожилая, одинокая женщина? А здесь, в больнице, совсем не бе-лые стены в палате…

Наступила осень, друзья-приятели пошли в школу, опали листья с кривой плакучей ивы над рекой, с которой все лето сигала малышня деревенская в воду. Лиде исполнилось шесть лет. День рожденья отметили шумно, по-детски. Баба Паша напекла пирогов боль-шой таз, и сладких, и с картошкой, квас ядреный выставила, да салатов, да мясного наго-товила столько, что три дня ели! А подарков сколько надарили непривычно умытые и причесанные гости! Тут и сарафаны, и носки теплые из козьего пуха, и расшитая бисером душегрейка на зиму, но самый главный подарок сделал Витька-хулиган: живого ежа в фа-нерном ящике принес! Еж пыхтел, фыркал и кололся, когда визжащая от радости Лидочка пыталась его в руки взять. Потом бабушка завернула лесного жителя в фартук и девочка разглядела и нос бусинкой, и лапки когтистые.
- Бабушка, милая! – глаза Лидочки горели от счастья, - ну давай ежика оставим, я кормить его сама стану, ну пожалуйста!
- Так оставляй, коли подарок-то, - бабушка смеялась, - а кормить его особо не при-дется, пусть мышей ловит!
Потом пришел Петрович и добавил радости детворе. Он подарил Лиде снасти для рыбалки, а то давно девчонка на его удочки заглядывается!
Праздник удался! Все веселились, смеялись, только Прасковья Ильнична времена-ми нет-нет, да и поглядывала в сторону дороги на райцентр – вдруг приедет? Мама не приехала...

Прожила Лида с бабушкой еще долгих десять лет. Поначалу плакала от горя и оби-ды, потом, когда поняла, что баба Паша из-за этого расстраивается, перестала. Только ту-пая боль поселилась где-то глубоко внутри, в душе. Боль и непонимание. А грусти не бы-ло. Лида даже лица мамы не помнила, только руки. Добрые, чуть шершавые, пахнущие детским мылом и… мамой.

Очнулась Лидия Михайловна от звонка в дверь. Чай давно остыл, в окно кошачьей поступью прокрался сизый рассвет, лицо женщины было мокрое, она даже не чувствовала под маской слез свое лицо. Тяжело поднявшись, она подошла к двери.
- Кто там?
- Лидия Михайловна, или как вас там? Это Виталий, врач со скорой помо-щи. У меня для вас информация о вашей маме. Откройте, пожалуйста.
- У меня прекрасный слух, излагайте свою информацию. – За дверью немно-го помолчали, немного потоптались, - затем неприязненный мужской го-лос продолжил:
- Вам лучше бы открыть, Лидия Михайловна, а то я через замочные скважи-ны вижу уши ваших соседей.
Поколебавшись, Лидия Михайловна, все же впустила непрошеного гостя, но в комнату проводить не стала. Скрестив руки на груди, она недружелюбно спросила:
- Ну, что у вас?
- Лидия Михайловна, ваша мама очень плоха, сами знаете, в больнице тяже-лых стариков держать не любят. Скорее всего, ее выпишут домой, а патро-нажные сестры ходят только к одиноким. Так как у Зинаиды Андреевны есть… близкая родственница, в государственном уходе ей будет отказано. – Виталий выжидательно посмотрел на собеседницу, - если вы не станете ухаживать за… соседкой, она вскорости умрет. У вас за стеной. Возможно, в этот момент вы будете дома. – Молодой доктор снова сделал паузу, затем вдруг оттеснил женщину плечом и прошел в кухню.
- Я понимаю, вернее, мне объяснили, что подобные отношения не выраста-ют на пустом месте, - парень устало покачал головой, - но готовы ли вы к тому, что женщина, родившая вас, будет лежать мертвая у вас за стеной, а вы, зная это, не зайдете в ее комнату до тех пор, пока это будет возмож-ным? До тех пор, пока она не начнет дурно пахнуть?
Врач напряженно смотрел на утомленную жизнью одинокую женщину и все еще не верил, что так бывает. Мать и дочь – самое близкое родство, какое только может быть на планете, бывает таким уродливым.
- Садитесь, юноша, – голос дамы был тих и невзрачен, - что вы предлагаете? Стать преданной и любящей дочерью вот так, в одночасье? Мне пятьдесят три года, сорок пять из них я ненавижу ту, что меня родила. Бабушка, которая меня вырастила, умерла, когда мне было шестнадцать лет. Еще десять лет я искала Зинаиду Андреевну. Когда нашла, она прогнала меня, сказала, что я взрослая и должна сама пробиваться в этой жизни. Хо-рошо, соседи у нас всегда жалели меня: дядя Паша, царствие ему небесное, похлопотал в домоуправлении, мне комнату дали в этой же квартире. И я жила у нее, у мамы, за сте-ной, и каждый вечер слышала ее голос, веселый и радостный. Но я никогда не была для нее источником радости, никогда она не вспоминала, что у нее есть дочь. И так было до тех пор, пока ей не стукнуло шестьдесят пять. Тут-то она и вспомнила обо мне. Как вы думаете, не поздновато?
Виталий посмотрел на потухшую пожилую женщину, поклонился и молча пошел к выходу.

Зинаиду Андреевну не успели привезти домой, ночью она тихо умерла в больнице. Хоронили ее за счет муниципалитета, в простом гробу, оббитом дешевым ситцем. Народу было немного, несколько – старушек-соседок, от собеса представитель и пришел Виталик Самохин. Когда все разошлись, к свежей могиле подошла Лида. Она долго молча стояла, потом присела на корточки и положила на холмик старенькую детскую игрушку, смешно-го медвежонка с глазами-пуговицами.
Опустошенная, потерянная, она долго бродила по городу, не решаясь идти домой. Пришла уже затемно, соседки смолкли при ее появлении и, лишь когда она вошла в подъ-езд, принялись шумно обсуждать, какая она все-таки дрянь.

Темно в комнате, тихо тикают ходики, печально капает вода с крана, гулко отдава-ясь в гнетущей тишине. Очень грустный и одинокий вечер, вся жизнь как в сумерках. Нет красок, ярких как набор детских цветных карандашей, только сизый вечер и городской туман.
Лидия Михайловна тяжело подошла к зеркалу, отражение было мутным, будто бы зеркало не хотело ее отражать. Тяжелые набрякшие веки, нездоровая одуловатость, угол-ки губ навечно опущены к низу, и морщины, морщины, морщины…. Где ты, девочка Ли-дочка? Зеркало затуманилось, Лида торопливо оттерла слезы, а когда снова взглянула, на нее с той стороны отражающей поверхности смотрела и укоризненно качала головой баба Паша. Она ни в чем не обвиняла, нет, она просто покачивала головой. Стояла в том же ха-лате, в котором и померла, когда прилегла отдохнуть на диванчик после огорода.
- Бабушка, милая! – Лида потянулась к ней рукой, но бабушка уклонилась и запре-щающе помахала пальцем. Голос старушки звучал в голове:
- Что же ты, коза в сарафане, наделала?
- Я не хотела, бабушка, я не специально!
- Знаю, милая. Знаю, козочка моя. Устала, небось?
- Устала, баба Паша.
- Так приляг, отдохни. Приляг-приляг, а я тебе волосы расчешу, сон хороший позо-ву.
Как во сне Лидия Михайловна добрела до кровати, легла, прикрыв глаза. Что-то тяжело сдавило грудь, мешая дышать, а бабушкины руки уже поглаживали волосы, как в детстве, разбирая косы по прядкам, нагоняя сон.
- Спи, моя хорошая, спи, моя Ладушка. Внученька моя, Лида, Лидочка, Лидочка….

- Лидочка, девочка моя, доченька! – Чьи-то руки ласково тормошили, не давая спать, заставляя проснуться. Лида открыла глаза, перед ней стояла мама, родная, люби-мая, молодая. Она испугано зажмурилась, мама подхватила девочку на руки.
- Солнышко мое, козочка! Что случилось? Уж не сон ли дурной тебе приснился? Глянь-ка, Паш, девчонка вся в испарине!
- А и правда! Валя, посмотри как доктор, не заболела ли наша Лидия? – дядя Паша подхватил Лиду на руки и вынес из комнаты на общую кухню. Девочка непонимающе смотрела на всю эту суету с коленей соседа. И вдруг она кинулась к маме на шею и заре-вела в голос, громко:
- Мамочка, милая, прости меня, я больше не буду так! Я тебя никогда не оставлю!
Тут уж все действительно всполошились! Жена дяди Паши, тетя Валя, попыталась осмотреть ее, но где там! Никакая сила не могла оторвать пятилетнего ребенка от матери! Прижавшись лицом к материнскому плечу, Лида что-то сквозь слезы говорила, про бабу Пашу, как мама ее, Лидочку, бросила, как потом умерла. Никто ничего не понимал, пока громкий мужской голос не постановил:
- Стоп, машина! Полный назад! – Лиду на руки взял высокий мужчина в черном офицерском кителе, из-под которого выглядывала морская тельняшка. – А ну, пошли. Бу-дешь все нам рассказывать.
В комнате мужчина присел на тахту, посадил Лиду к себе на колени, она прижалась к его груди. Пахло кожаным ремнем, табаком и немножко морем.
- Ты дядя Стас? – мужчина кивнул головой, - это с тобой мама от меня на море уе-хала?
Мама испугано охнула. И Лида все рассказала дяде Стасу. В дверях стояли и слу-шали соседи, дядя Паша и тетя Валя. Мама с тетей Валей плакали, даже дядя Паша ти-хонько выругался и шмыгнул носом.
- А потом ты умерла, - закончила свой рассказ пятилетняя девочка Лидочка, по-смотрела на маму и ойкнула, потому что блестящая офицерская пуговица, которую она крутила все время вдруг оторвалась и осталась у нее в руке.
- Девочка моя! – мама подхватила ребенка на руки, - доченька моя, прости меня, глупую! Чтож я наделала?!
В голос рыдала соседка тетя Валя, подозрительно сопели мужчины. Потом дядя Стас громко кашлянул, привлекая к себе внимание:
- Значит так, Зинаида! Хватит тебе при ребенке стрекозой скакать. Сейчас, как до-говаривались, идем с дитем в зоопарк, а завтра, в понедельник – в ЗАГС! Довела девчонку до нервов! Пора нам семьей становиться!

Топ-топ! Радостно стучали по мостовой детские сандалики, ярким солнечным лу-чом сверкало лимонное платье. Держась за руки мамочки и папы Стаса под завистливый свист дворовых мальчишек, шла девочка Лидочка к нарядной свадебной машине. Уже почти села в нее, как вдруг вырвала свои руки у побежала в глубь двора, к одинокой ла-вочке, на которой плакала какая-то незнакомая пожилая женщина. Лида остановилась в шаге от нее и спросила:
- Почему ты плачешь? – женщина удивленно подняла заплаканное лицо, - ты кого-то обидела, да?
Та, немного помедлив, кивнула головой. Лидочка взобралась женщине на колени, дотянулась до уха и прошептала:
- Не плачь, это же просто сон! – от машины кричали и звали родители, Лида соско-чила на землю и побежала обратно, на пол пути остановилась:
- Это сон, правда! – она бросилась к маме, а детские сандалики стучали по асфаль-ту радостно и счастливо.