Обычный дом, наследие Сталина. Три этажа грязных лестниц. Толстая медсестра Алина, с трудом переставляя натруженные ноги, с завистью смотрела на молодого прак-тиканта Виталика, птицей взлетевшего до нужного им второго этажа. Ноги длинные, как у журавля, вот и носится.
Квартира, из которой поступил вызов, внешне выглядела стандартно. Стандартная дверь, коричневый дерматин, желтые клепки. Даже звонок стандартный, как школьный, такие ставили много лет назад, других в продаже просто не было. Это теперь можно уста-новить хоть соловьиную трель, хоть собачий лай.
Звонить пришлось долго, прежде чем дверь открыла высокая статная женщина в цветастом халате, на увядшем лице которой еще оставались следы былой красоты, но те-перь их искажала надменная скука.
- Скорую вызывали? – торопливо выдохнул Виталик, порываясь немедленно войти.
Свысока глянув на врачей, дама неспешно кивнула
- Соседке моей плохо, дверь прямо и налево, - так же неспешно она прошество-вала внутрь квартиры, вынуждая докторов идти вслед за ней. Осмотр больной многого не дал, ее единственной болезнью была старость. Пока молодой доктор мерил давление и заполнял листок вызова, Алина пошла искать соседку. Длин-ный темный коридор, заставленный обычным в таких квартирах хламом, вывел ее к кухне, где искомая дама и находилась в тот момент. Обернувшись на тихое покашливание медсестры, та выдохнула сигаретный дым и недовольно проце-дила:
- Вам что-то нужно от меня?
Алина торопливо присела за стол.
- Да, всего несколько вопросов, - она извиняюще улыбнулась, мол, работа у меня такая,- как давно вы живете по соседству с больной?
- Лет тридцать уже, а что?
- Нет, ничего. Скажите, как часто ей вызывали скорую за последние несколько лет, - Алина увидела недоумение на лице у женщины и поторопилась объяс-нить, - понимаете, в целом ваша соседка здорова, вот только старость… . Если бы я знала, как часто ей вызывали врача со скорой помощи, мне было бы проще решить вопрос с госпитализацией. Быть может, проще было бы назначить ста-рушке патронажную сестру…
- Заберите ее в больницу, - с силой вдавив окурок в пепельницу, дама встала и вышла из кухни. Где-то недалеко хлопнула дверь, и медсестра осталась наедине со своей растерянностью. С одной стороны понятно нежелание брать на себя ответственность за постороннего пожилого человека, а с другой – кто дал право этой… говорить в таком повелительном тоне? Из задумчивости Алину вывел Виталик. Он присел на краешек стула и скороговоркой доложил:
- Бабичева Зинаида Андреевна, семьдесят три года, давление девяносто на ше-стьдесят, из симптомов общая слабость, повышенная плаксивость и процве-тающий маразм, – парнишка выжидательно взглянул на коллегу, - что будем делать? Отпишемся врачу или идти за носилками?
- А?.. Что?.. – вышла из замешательства Алина, неторопливо поднялась и пошла к выходу, - пойдем-ка, милый друг, поговорим с пациенткой.
В комнате у Бабичевой царила знакомая медсестре по визитам к другим старикам нищая чистота. Шедевр советского производства, телевизор «Рекорд», стоял, накрытый вязаной салфеточкой, самотканый коврик перед старенькой тахтой, на которой и лежала собственно Зинаида Андреевна, сморщенной рукой прикрывая прореху на ветхом пододе-яльнике. И, хотя, на вошедших она посмотрела смирено и благообразно, словно, не смотря на отсутствие симптомов, все-таки собралась помереть, как только доктора уедут, свято-стью от нее и не пахло. Алина осторожно присела на край тахты и сочувственно посмот-рела на старушку. Ей бы сейчас бульон куриный по режиму пить, да теплую грелку в но-ги.… Ан, нет. Придется везти в больничную палату. А там ясно, какой уход.
- Ну, что же, Зинаида Андреевна, - ободряюще улыбнулась она, - придется ехать в больницу. За вами уход нужен, а здесь и воды-то подать некому. Соседка ва-ша, видать, занятой человек.
- Да какая она мне соседка, дочь она мне, - Зинаида Андреевна судорожно вздох-нула, всхлипнула и вдруг отчаянно заплакала, забыв про постыдную прореху и закрыв старческое, перекошенное от рыданий лицо сухими щепочками рук.
Услышав сдавленный выдох, Алина подняла глаза, но успела заметить лишь полу халата выскочившего Виталия.
- Виталя, не надо, - слабо крикнула она, неловко от растерянности утешая старуху. Та рыдала тихо и навзрыд, как рыдают только несправедливо обиженные дети и старики, прижавшись к груди пожилой медсестры, сотрясаясь всем своим немощным телом. Алина успокаивающе похлопывала ее по спине, а сама напряженно вслушивалась в голоса за стенкой.
- Послушайте, вы! – голос молодого врача срывался от возмущения, - Как вас там?!
- Лидия Михайловна.
- Послушайте, вы, Лидия Михайловна! Там вашей матери плохо! Она же ваша мать!
- И что? – карие глаза смотрели устало и зло, - она моя мать, я ее дочь. Что дальше?
- Да как вы так можете?! – яростно взвился Виталик. Лидия Михайловна лишь на секунду отвела взгляд.
- Могу. Как видите, это не сложно. – Практикант задохнулся от этих слов.
- Молодой человек, вы доктор? – женщина говорила спокойно и размерен-но, - Так вот, здесь никто не болен. Прикройте, пожалуйста, дверь. С дру-гой стороны. А то и впрямь простужусь, сквозняки, знаете ли.
Она уже отвернулась к окну, когда Виталий выскочил из комнаты. Как через вату слышала, как выносили маму на носилках, как сетовали соседи и ругали ее, непутевую и равнодушную. А говорили бабки нарочито громко. «Дрянь эта Лидка, просто дрянь! Как мать стонать начинает, она свою музыку погромче включает и не выходит вовсе. Никак ждет, чтобы померла Зинаида, тогда комната ей отойдет. Будет куда ухажеров водить! А как зимой Зина-то приболела, так только мы за ней и ходили, Лидка даже воды родной матери принести не могла!»
Машина скорой давно уехала со двора, а кумушки все перемывали ей кости. Лидия курила у окна, слушала их, смотрела, как грозят ей немощными кулаками, а мыслями бы-ла далеко. Тогда ей было пять лет…

На проигрывателе, мягко шурша, крутилась виниловая пластинка с песенками Вин-ни-Пуха. Веником, с себя ростом, Лида старательно подметала их с мамой комнату. При-дет мама вечером, а пыль уже вытерта, полы чистые и даже посуду дядя Паша сосед по-мог помыть. Она мыла, а он вытирал и ставил на полку. Мама сядет в кресло, устало за-кроет глаза, а Лида ей тапочки принесет и даже яичницу пожарить сможет. Дядя Паша газ обязательно зажжет для такого дела. Это он так всегда говорил: «для такого дела, Лидия, газ всегда зажгу. Он, Лидия, для этого и нужен!» Смешной он, сосед дядя Паша, будто Лида сама не знает, для чего на кухне газ нужен!
Пластинка доиграла, а мамочка еще не пришла. Это не страшно, она иногда прихо-дила поздно. У нее работа такая. Воспитанная Лида старательно помыла в ванной руки и ноги, аккуратно вытерла их именно о свое полотенце, так мама всегда велела. Подставила стульчик и выключила свет. Потому что «надо соблюдать порядок в местах общего поль-зования». Легла спать и тут услышала мамины шаги. Торопливо закрыла глаза, пряча улыбку – сейчас мама наклонится, чтобы поцеловать дочь, а Лида как глаза откроет, как маму напугает. Та и засмеется, и будет кружить и целовать Лидочку долго-долго.
Мама правда смеялась и кружила, а потом уложила опять в кроватку и сказала:
- Козочка моя, ты поспи сегодня без меня, а завтра прямо с утра мы вместе с дядей Володей пойдем гулять. Я выходной взяла!
- Ура! – шепотом прокричала Лидочка, - мамочка, а дядя Володя какой, как дядя Стас?
- Нет, мое солнышко. Дядя Володя совсем другой. Но тоже очень добрый. Он тебе понравится, только, козочка, не рассказывай ему про дядю Стаса, хорошо?
Лидочка кивнула. Это было ей хорошо знакомо. Мама иногда не спала дома, а по-том они ходили гулять с разными дядями, которым нельзя было рассказывать про других.
Она заснула и ей снился большой слон из зоопарка, который однажды съел ее мо-роженное. Надо будет обязательно пойти завтра туда.

Утром мамочка не пришла. И вечером тоже. Лидочка сидела на окошке и смотрела вниз, где шел дождь, и грязные мальчишки весело прыгали по огромным лужам. Их даже дважды обрызгал хлебный грузовик, вот как им повезло! Мальчишки звали Лиду с собой, но она, наряженная в самое лучшее платье лимонного цвета, ждала маму. Это ничего, что гулять они не пошли, раз все равно дождь.
Только бы мама пришла быстрее…
Уже заглядывал дядя Паша и звал с ним ужинать к его жене, тете Вале. Жена была хорошая и Лидочку тоже очень любила. Только ведь ей маму дождаться надо.
Потом прошел еще один день. Вечером дядя Паша вынес Лидочку на кухню на ру-ках. Уже стояла налитая тарелка борща, и тетя Валя строго сказала:
- Ешь. Спать сегодня будешь у нас. А завтра будем твою маму, прости ее Господи, искать.
Оттого, что маму надо будет искать, Лидочке стало вдруг страшно, и она немед-ленно заплакала.

Утро началось с того, что дядя Паша, взяв Лидочку за руку и положив мамины фо-тографии в карман пошел в милицию. Там они сначала долго ждали милиционера, потом долго рассказывали, когда и почему ушла мама.
А когда вернулись домой, их ждала рассерженная тетя Валя.
- Дрянь! Какая же она дрянь, эта Зинка! – тетя Валя постукивала пальцами по столешнице, иногда вскакивала и быстро ходила по кухне. – Она, види-те ли, отдыхать поехала! Позвонила Мишиной маме, та приедет через пару дней, Лидочку в деревню заберет! Дрянь! Ах, какая дрянь!
Тетя Валя присела перед Лидочкой на корточки:
- Лидия, придется тебе пожить пока у нас. Потом поедешь к бабушке в село, отдохнешь от города, а там и мамка твоя объявится, хорошо? – Лида испу-ганно кивнула, - вот и умница.
Дядя Паша, до сих пор насуплено молчавший, взял жену за полу халата и вывел в коридор. Вроде и говорил не громко, но девочка все услышала.
- Валентина, не стоит нам девчонку старухе-то отдавать. Вспомни, Мишка от нее сбежал в четырнадцать лет. И сколько жил, все о ней худо вспоми-нал. Пусть Лида у нас лето пробудет. Не объест, чай.
- Паш, я не против. Только она ведь бабке уже сообщила. Та приедет, как мы ей родную внучку не отдадим? – за дверью замолчали.

Ужин прошел в том же тяжелом молчании, от которого у Лиды наворачивались слезы. А вдруг встанет сейчас дядя Паша и как гаркнет грозно: «ступай, Лидия, в свою комнату и там одна жди, пока приедет злая бабка. А нам до тебя дела нет». А в комнате темно и страшно. И мамы нет. Оттого, что мамы нет, стало совсем плохо, и Лидочка рас-плакалась. Дядя Паша с тетей Валей тут же бросились ее утешать. А дядя Паша даже от-нес девочку на руках в свою комнату, уложил на маленькую тахту и долго баюкал и бух-тел какие-то детские песни пока Лидочка не уснула.
Через два дня приехала бабка. Ввалилась в квартиру огромной горой, села на кух-не, стул под ней заскрипел жалобно-жалобно.
- Ты, что ли, Мишкино дитя? – под тяжким взглядом ее Лида сжалась в ко-мок и спряталась за дяди Пашино колено. – ну так подойди. Бабушку род-ную обними. Боишься? – голос бабкин гремел на всю кухню, - наплодил, стервец, и сбежал! И мать сбежала! Подойди, подойди. Не укушу я тебя. Звать как?
- Лида.
- А меня зови баба Паша. Прасковья Ильинична я. – Оттого, что бабку зва-ли, как соседа Лида прыснула в кулачок и тут же испугано зажмурилась. Потому что бабка загрохотала опять:
- Смеешься?! В чем только душа держится, а туда же! – Баба Паша ручища-ми обшаривала Лиду – ручки тонюсеньки, ножки тонюсеньки. Сиротинка городская! Что в доме делать можешь?
- Так мала она еще, - робко подала голос тетя Валя, - пять лет всего девочке, Прасковья Ильинична.
- Мала! – бабка фыркнула, - в селе малые те, кто сиську сосет! А прочие уже работники! Вещи-то собрала, внучка? А коль собрала, пойдем на вокзал, недосуг мне по гостям рассиживать.
Тонкая Лидина ручонка утонула в широкой мозолистой ладони бабы Паши. Она шла по улице и все оглядывалась на дом, где в окне вслед ей смотрели добрые и такие родные соседи.
Дворовые мальчишки завистливо свистели ей в вдогонку, уже все знали, что Лида едет на лето в деревню к бабушке….

За стенкой шумела вода, громко, но вяло переругивались соседи. Лидия Михайлов-на налила огромную чашку чая и, пошла было к себе в комнату, да вспомнила, что одна в квартире, и осталась на кухне. Капала с крана вода, тяжелые капли в тишине уютно шле-пались о дно раковины, и было спокойно и тепло. С каждым глотком терпкого крепкого настоявшегося чая Лидии становилось все лучше и лучше.
Она вспомнила молодого горячего доктора: «как вы можете…». Да так и могу, ми-лый мой. Сам, поди, жил с мамкой с папкой. В институте учился, голова не болела, что есть, где спать. Вместо привычного запаха корвалола в носу вдруг приятно защекотало ароматом скошенного сена и молока…

Баба Паша оказалась совсем не злой бабкой. Просто она была шумной и большой и Лида сначала испугалась ее, а на вокзале поняла, что за бабушкой очень удобно прятаться от грохочущих паровозов и суетливых пассажиров. Можно обнять бабипашину ногу, за-жмуриться, и стоять так долго-долго, пока она покупает билет и ругается с носильщиком. И пахло от нее прямо как от сказочной бабушки, молоком и пирожками. Правда, Лида пи-рожков никогда не ела, но почему-то сразу поняла, что это именно пирожками пахнет.
В деревню приехали уже на телеге поздним вечером. Лида впервые спала, зарыв-шись с головой в сено, и сквозь сон слышала, как баба Паша беседует с возницей.
- Бросила дитя мать непутевая, на юг укатила с хахалем своим. Что ж за лю-ди нынче пошли, а? Сначала Мишка мой беспутный жену на сносях оста-вил, да к другой ушел, потом она сама девчонку соседям подкинула, что ж на свете делается-то?
- А Мишка-то твой где?
- Бес его, Петрович, знает! На севере деньги зарабатывает. На что только они ему? Ни семьи, ни родных.… Всех ведь бросил, ирод проклятый! – се-кунду старики помолчали, - что с внучкой делать будешь, мать-то вернуть-ся обещала?
- Обещала, Петрович, обещала. Так ведь слова в телефонном проводе мало стоят. Обещать, это в глаза смотреть надо… - закрутилось в голове все, за-вертелось, голос бабушки стал гулким и далеким, и остался Лиде лишь за-пах дедовой папиросы, сена да тележный скрип.…Потом были теплые ру-ки, запах молока и теплое одеяло на скрипучей кровати.
В деревне было хорошо, с утра баба Паша кормила кур во дворе, доила корову, а Лиде надо было в огороде помогать. Бабушку она уже не боялась, быстро привыкла к ее громкому голосу и старалась во всем угодить, чтобы та улыбалась, да гладила по голове почаще.
Были и ведра тяжелые, и от сорняков на грядках в глазах рябило, но было и молоко парное и гоголь-моголь из теплых еще яиц. А еще были-друзья-приятели, с которыми ку-паться ходили на дальние озера, печеная картошка, ночевки в полях, когда спали, заку-тавшись по трое в один тулуп. Деревенские мальчишки не чурались городской малой дев-чонки, возраст в деревни не главное! Главное, чтобы человек был свой в доску! Чтоб не плакал, упав с забора, схлопотав мячом по затылку, да мало ли за что можно ценить на-стоящего человека пяти лет от роду!
Лето удалось на славу! Только бабушка день ото дня становилась все смурнее и смурнее. Все реже она ругала Лиду, хотя было теперь за что – внучка в селе освоилась, уж и свистеть научилась залихватски, и рогатку освоила. Как-то поздно вечером она тяжело опустилась на лавку, да спросила грустно:
- Что, Лидия, зимовать никак вместе будем?
- Как так вместе? – Лида рисовала большого карася, которого намедни Славка Нетопырь выловил, - скоро мама приедет, в город меня заберет.
Бабушка молчала.
- Бабушка! – Лида вдруг испугалась, - мама ведь приедет, правда?! Она же просто отдохнуть поехала, правда?! – бабушка молчала, да нехорошо так, будто кто-то что-то плохое сделал, а она ругаться не может, потому что сил ее больше на эти безобразия не хватает. Это молчание для девочки бы-ло хуже всего, лучше бы кричала громкоголосая баба Паша, лучше бы кра-пивой по ногам голым, как было, когда Лида калитку не закрыла и коза в огороде огурцы поела.
- Приедет твоя мамка, куда денется, только, боюсь, не скоро. – Лида вздох-нула с облегчением и заметно повеселела. Ну и что, что не скоро, главное, приедет! Значит, не брошенная она, как Витька хулиган говорил, а просто пока поживет у бабушки. Значит, и думать пока не о чем.
Наутро проснулась Лида от громкого и испуганного бабушкиного шепота:
- Оставь, ирод, девчонку в покое! Мало вы ей с Зинкой горя причинили, за-чем приехал?! – А незнакомый мужской голос басисто гудел:
- Уйди, мать! Дай на дочь поглядеть, моя дочь ведь! – Шторы раскрылись, Лида зажмурилась, вроде бы спит она. Кровать тяжело скрипнула, девочка несмело открыла глаза, прямо перед ней сидел незнакомый дядя, взгляд у него был тяжелый, и пахло скверно. Он протянул руку к ее лицу, Лида ис-пуганно пискнула и нырнула с головой под одеяло. Дядька расхохотался, рывком откинул одеяло в сторону и подхватил Лиду на руки.
- Вот так дочка у меня! Чего боишься-то?!
- Лидочка, это папка твой, ты его не бойся, - торопливо зашептала баба Па-ша, - Миш, положи девчонку-то, не видишь, со сна тебя не признала.
- Да где ей меня признать, мать? Она и не видела отца родного никогда, - ка-залось, мужчина бахвалился этим, - а все мать ее, стерва, не дала мне с родным дитем познакомится.
- Не ври, Мишка, - бабушка сорвалась на крик, только крик был тонкий, ба-бий, так не похожий на ее обычный гневный голос, - сам сбежал, бабу бро-сил, дитя не дождался! Вымахал, жлобяра бессовестная, зачем только я те-бя породила?!… - договорить бабушка не успела, сын ее аккуратно поло-жил девочку на кровать, развернулся к старухе, раздался глухой удар, баба Паша вскрикнула и тяжело завалилась на пол.
- Ты, старая, меня не трожь. Я теперь нервный, меня жизнь потрепала, не дай Бог как! Ты меня пацаном из дому выгнала, так теперь не гневи пона-прасну! – Он что-то еще кричал, но Лидочка видела только нелепо лежав-шую бабу Пашу, и тонкий крик стоял в ушах, пока отец не повернулся и с криком: «А ну, не ори!», взмахом руки не откинул ее к стене. Удар ото-звался резкой болью в затылке, но крик прекратился. Широко раскрыв гла-за, девочка смотрела, как нависающий над ней незнакомый мужчина от-крывал и закрывал рот, махал руками, и лицо его так некрасиво морщилось и кривилось, а изо рта в разные стороны летели слюни и крошки хлеба, и иногда даже попадали ей на лицо. Потом он обмер и медленно упал на Ли-ду, а над ним с кочергой стояла белая-белая баба Паша, и она стаскивала этого дядьку, который почему-то называл себя Лидочкиным отцом, с нее, и смешно разевала рот, быстро и безмолвно, словно рыба. Вот дядька ска-тился на пол, вот баба Паша зачем-то трясет Лидочку за плечи и смешно разевает рот, вот она кривит свое лицо и, прижав девочку к груди, надрыв-но плачет. Только про то, что бабушка плачет, Лида понимает потому, что тело ее большое трясется, как в лихорадке и огромные горячие слезы рекой бегут на Лидочкину голову. А в голове тихий колокольный перезвон, и в глазах синие и белые искорки пляшут что-то веселое под музыку колоко-лов…

Хорошее место, дежурка в ночную смену! Особенно когда смена спокойная и со-бирается сразу два-три экипажа. Когда больше – становится тесно, кофе заканчивается быстрее, чем темы для беседы, до рулетиков руки не дотягиваются, столько народу возле стола скапливается, да и кружек всем не хватает, хотя все, вроде бы, свои из дома прино-сят. Но, если много народу, все равно самого молодого на кухню отправляют, за кружка-ми.
Виталик был самым молодым, всего год после института. Прочили парню хорошее место в хорошей городской больнице, отец был готов подсуетиться, но молодой идеалист Виталий Самохин решил начать с низов. Коллеги не понимали, но уважали – не каждый способен был всем благам и удобствам предпочесть пусть и бесценный, на такой низко-оплачиваемый опыт работы на скорой помощи.
Потому, со всем к нему уважением, и отправляли практиканта на кухню, у доброй тети Кати стаканы клянчить и объяснять, что для кофе, а не под водку. Тетя Катя Витали-ка очень любила за хороший аппетит, и стаканы давала, лишь немного поворчав.
Напившись кофе и накурив так, что топор бы повесился сам, медики завели разго-воры. Как правило, крутились они вокруг работы, чтож еще интересного может быть у людей, которые живут от смены к смене? Отдыха хватает только на поспать и на пору-гаться с женой, детьми или с мужем, детьми. Обычно Самохин только жевал вкусные ру-летики и пирожки, и крутил головой, стараясь не упустить подробностей тонкой работы своих старших товарищей. Те даже в шутку обещали давать особо интересные случаи под запись, дабы юноша мог прочитать на досуге повнимательней и потом сдать зачетом на следующих посиделках. Но сегодня Виталий с нетерпением дождался паузы в разговоре и тут же встрял.
- Забирали бабусю с Алиной из одной веселой квартирки. Представляете, жила старушка с дочкой через стенку, как соседи просто! Алина ей «надо бабушке уколы поставить», а та в ответ «не буду» и все тут! У самой ком-ната упакована, как конфетка, а бедная старушенция на растресканной тах-те спит и пледом древним, как она сама, укрывается, вы видели такое?!
- Видели, Виталик, - водитель Семен потянулся за пирожком с брусникой, - как не видеть. Только ты, брат, подумай, от чего такое происходит?
- Да как, отчего?! – Виталий был явно огорошен спокойным отношением коллег к вопиющему безобразию, - бессовестная тварь, эта дочка! Мать умирает, а эта образина спокойная, как слониха ходит! Что же такого должно было произойти, чтобы так равнодушно к маме – тут Виталий сде-лал предвосхищающий жест рукой – относится?
- Это ты молодец, - пожилая доктор Тамара устало крутила в руках сигаре-ту. Она задумчиво смотрела, как размятый табак тонкой струйкой высыпа-ется на пол. Все знали, что Тамара много лет назад бросила курить, но мять сигареты она бросить так и не смогла. – Молодец, что правильный вопрос задаешь. Глядишь, и получится из тебя хороший доктор. Что, Вита-лий, должно было произойти, чтобы родная дочь отвернулась от родной матери?
- Да нет таких вещей! – вскипел Виталий. Он вскочил, но Семен схватил его за руку и усадил на место:
- А ты там был? Ты это видел? Ты видел, что случилось такое свинство на пустом месте и эта женщина просто злая и мстительная тварь, как ты ее назвал? – Виталик сжался под внимательными, вроде не осуждающими, но такими внимательными взглядами усталых и мудрых докторов, - кто ты, Виталик Самохин, чтобы судить эту семью? Ты уже свою создал, ты дите с пеленок до института довел? Ты жену пестовал, холил и лелеял и на сто-рону не разу не посмотрел, санитарку в углу ни разу не зажал, да, Виталик Самохин? – очень вовремя раздался сигнал вызова и уже в дверях Семен закончил свою мысль:
- Думай, юноша. Думай, а не суди. У тебя отец-мать есть? Вот и найди ар-гумент, при котором ты бы мог так поступить. Тогда ты сможешь стать хорошим доктором.

Только в книжках, наверное, больничные палаты бывают белыми, а на самом деле стены в них выкрашены в тусклый зеленый цвет краской, которая местами уже пооблупи-лась и, которую так интересно, накрывшись с головой серым казенным одеялом, корябать пальчиком. Кусочки краски падали под койку, оставляя место белой известки, а та скла-дывалась, как мозаика, в разные картинки. И, если повернуть голову немного в бок, вме-сто обыкновенного пятна, можно было увидеть забавного зайца или маленький кораблик. И помечтать, что станет этот кораблик большим и увезет маленькую девочку Лидочку да-леко-далеко к морю, куда уехала отдыхать мама, да так и не приехала. И там, на море, не будет этого надоедливого звона в ушах и санитарок не будет, которые сердятся оттого, что приходится им объяснять все Лиде жестами, потому что звуков она не слышит. И да-же бабы Паши не будет. А то Лидочке очень плохо от страха в ее глазах, и сразу хочется услышать то, что бабушка говорит, и Лидочка очень старается, только все равно один звон и никаких слов. Тогда бабушка начинает плакать и прижимать Лидочкину голову к своей тяжелой груди, а потом уходит, старенькая и сгорбившаяся, будто и не она вовсе.
Так что, совсем не белые стены в больничных палатах.