Пролог

Двое беседуют.
Кипельно белые парапеты расходятся в стороны, прочь от фигур. Вверх ступеньками поднимаются террасы, местами утопающие в зелени, местами подтачиваемые бегущей водой. Потоки, лениво скатываясь в крупную рябь покрытого дымкой простора, совсем не звучат. Словно боясь случайно растворить в себе слова. Хоть и негромкие, они, кажется, проникают всюду, и само пространство не в силах заглушить их расстоянием.
Тянет лёгкий бриз. Воздух пропитан солью.
Глубокий вдох.
- Море…
- Ты знаешь мою слабость.
Усмешка в голосе:
- Да, я знаю твою любовь.
Приятно чувствовать вибрации воздуха в лёгких. Мыслеречь не даёт этого подзабытого, а когда-то привычного ощущения. Привычного, правда, для невоплощённого.
Эти двое одеты совсем просто. Всё из сероватого сукна. Свободные рубахи, широкие пояса – свёрнутые из отреза материи. Такие же серые просторные плащи, едва касающиеся земли.
Никаких знаков, символов. Нет даже обычных пряжек или колец. Нет фибул на плащах. Ничего. Просто серое, тонкое сукно.
Их лица озаряет только свет здешних солнц, но не эмоции, указавшие бы на встречу давних приятелей или врагов. А светил в переливающихся небесах четыре. Одна пара стоит в зените, вторая – у самой кромки горизонта, и волны лижут их диски.
- Наше пополнение готово?
- Ларт…
Радужки того, чьё имя прозвучало, внезапно изменили цвет с чёрного на льдисто-голубой. Он вскинул голову и отошёл от парапета, на который всё это время опирался. Взглянул в лицо первому.
Казалось бы молодое, но глаза… Выдавали и собранные в хвост на затылке волосы - почти полностью побелевшие.
- Ты знаешь не хуже меня, ему предстоит ещё один виток. Последний или нет, решать не нам, и не бытию. Решить может он сам, пусть и не осознанно, – произносит беловолосый.
- Не сделаешь и попытки вмешаться, даже опосредованно?
- Нет.
Пауза.
- Тогда пусть выбор нашего пути сделает его атма.
Морщины на лбу Ларта распрямляются, он делает жест рукой:
- Пройдёмся?
И они шагают вдоль омываемых морем перил из белого камня. Странным морем, никогда не знавшим прибоя.
Не разобрать, просто друзья, или учитель и ученик.
Ручьи вновь обретают утраченный было голос. Очертания этой пары медленно растворяются в лёгкой дымке, загнанной бризом на уступы террас. Вокруг смыкается мир.
Мир не отбрасывающих тени, мир четырёх солнц.

Добавлено (12.11.2009, 23:12)
---------------------------------------------
и - кусок из первой главы:

Глава 1

Сейнер «Добрая Надежда» возвращался.
А на металлически-серой обшивке значилось всего лишь «239/7». Дать кораблю имя было моей идеей: как только вступил в должность, сразу почему-то вспомнилось – «как корабль назовёшь, так и поплывёт». Пусть являющийся эволюционным потомком отбойного молотка и шахтёрской тележки, но всё-таки – корабль.
Хотя имён таким сейнерам здесь не давал никто. Мы оказались первыми, кому идея пришлась по душе, и небольшой экипаж меня поддержал. Над именем думали недолго – «Добрую Надежду» сразу же предложил ироничный Дитер, остальные одобрили.
И это было понятно. Наша работа, вдали от обжитых человеком секторов, – рутина. Контракт на несколько лет однообразия подписал каждый из нас, и при этом представлял себе что его ждёт. А ещё, наверное, каждый представлял, что ждёт после истечения оговоренного срока. У всех были свои мысли – у одних настоящие мечты, у других – просто планы. Но и то и другое, тускло освеченное здешними рассветами, походило на надежду.
Сейнер шёл на базу после почти недельной вылазки на прииск. Станция была стара, и имела класс Appulsus, сейчас упразднённый. Это значило, что она никогда не покидала пределов орбиты небольшой планетки - Аффликто, так удачно расположившейся рядом с полосой осколков. Не покидала по очень банальной причине – отсутствию каких бы то ни было двигателей. Создатели лишили её даже относительно дешёвых солнечных парусов.
А сами сейнеры вообще никогда не спускаются на поверхность планеты. Просто потому, что непрактично – только лишний раз трепать обшивку об атмосферу. Не сказать, что её замена дорого обойдётся… но, менять её на грошовой посудине каждые пару месяцев?
Нет, станция хоть и стара, но на установку орбитальных лифтов владелец всё же потратился. Всего двух, пассажирских, – руду отгружали в первичном виде, прямо со станции на барки с эмблемой в виде двойной звезды, окружённой шлейфом чёрных осколков. Подразумевались Эгейб и Сатори – двойная звезда системы Эпсилон Лиры.
Место, где я нахожусь третий год. По соседству с залежами энтронитовой руды, вплавленной в множество обломков, образующих целые поля. Им я и обязан своей работой.
«Эгейб&Сатори» здесь владелец станции и пары десятков сейнеров старого образца, снующих вдоль тёмной полосы глыб астероидов. Это одна из известнейших компаний, - и единственная, имеющая лицензию на разработку в секторе LF 372s. Её штаб, склады и заводы располагались на Гайе, в системе Бельтгаузе. Всего в трёх световых годах отсюда. Я побывал там только однажды, когда заключал контракт – дело оставалось за моей подписью. Знай я тогда, какой каторгой покажется пребывание здесь уже через год – поступил бы также?
Сейнер медленно подходит к гигантскому ангарному отсеку, усеянному тёмными квадратами шлюзов. Сейчас развёрнуты солнечные панели – он ослепительно и в то же время мягко сиял в лучах сразу двух солнц. Старый, обшарпанный сейнер в такие моменты становился прекрасен, словно имперский корвет. Детали тонут, и наблюдающему из станции предстаёт сотканный из огня силуэт, напоминающий очертаниями старый парусник. Тот, который совсем недавно бороздил водные просторы, а не тишину межзвёздных пространств.
Эгейб и Сатори - эти солнца выглядели совершенством, идеалом … Глядя на них, забываешь обо всём – этот океан света завораживает, растворяет в себе. Эгейб – жёлто - оранжевый шар, схожий с Солнцем размерами и спектральным классом. Сатори - голубой гигант, в несколько раз больше соседа, и гораздо, гораздо более яркий.
В нём ощущается исполинская мощь, но не просто сила, а какое-то холодное торжество разума, которое изливается сквозь окружающее пространство. Кажется, даже воздух в рубке пропитан им. Этим светом омыты обширные астероидные поля, и все три планеты – Аффликто, газовая Террата и едва округлая глыба льда внушительных размеров, имени у которой не было.
Не знаю, кто давал имена солнцам, но он явно знаком с буддизмом, и совершенно точно побывал в этой системе. Эти имена всегда казались меткими до предела, а ещё от них веяло чем-то мистическим, веяло настоящей поэзией. Сатори - «состояние одной мысли» в философии дзен. Есть и другое значение - «постичь сущность человеческой природы». Никто из команды этого не узнал бы, не будь среди нас закоренелого буддиста.
Шекли любил повторять высказывание какого-то Дайэ - «В дзэне нет слов: если достигли сатори, вы достигли всего». Понять, шутит ли он или говорит всерьёз, было невозможно. Иногда казалось, что предельно серьёзен – но он тут же портил это чувство собственным смехом. После обычно добавлял что-то вроде: «Ну… мы, выходит, достигли Сатори. А раз так, то … не знаю, как вы, а я просто не в праве жалеть, что провёл тут все эти годы». И снова смеялся.
Он был здесь уже давно, слишком давно – за девять лет поменялось очень многое. Сама станция была пересобрана тут, на орбите, в 2102-ом. А в 2118-ом сюда попал Шеккел Кнайс. За пару лет он перешагнул несколько должностных ступенек, а потом…
Потом случилось то, что иногда в жизни человека случается. То, после чего тебе говорят – «Мне очень жаль… Если бы я как-то мог помочь… держись», и хлопают по плечу.
Ещё немного после Кнайс бросил жить. Именно – бросил жить, а не как-то иначе, – покончить с собой он не пытался. Думаю, и в мыслях не держал. А раз жить ему больше было не нужно – он словно скинул с себя эту обязанность, как тяжелое промокшее пальто, то Шекли и остался здесь; и здешнее окружение ему вовсе не мешало. Наоборот, унылые до предела виды на Аффликто; одинаково желтовато-серый пластик и металл наших домов под куполом; однообразная работа – теперь он совмещал обязанности штурмана и механика – всё это лишь ещё больше ввергало в уныние. Такая обстановка за каких-нибудь пару месяцев вполне довольному жизнью человеку внушила бы чувство обречённости.
В общем, местечко было похоже на первый круг Дантовского ада, если конечно не брать во внимание местный стриптиз-бар.
Хотя… в системе есть вещь, из-за которой раньше туристов влекло сюда, как мух к варенью. Дело в центре масс, вокруг которого вращается двойная звезда – он отмечен визуально, совсем как след от иголки циркуля. Расстояние между солнцами около двадцати миллионов миль, то есть сравнимо с диаметрами, и это уже само по себе редкое явление. Вдобавок, ровно посередине между Эгейбом и Сатори отчётливо видна третья сфера. Размером с небольшую планету, глобула почти прозрачна, и словно свёрнута из слоёв и лоскутов мягкого свечения. Оно напоминает полярное сияние на Земле – конечно, тем, кому посчастливилось его видеть.
Эти лоскуты медленно колышутся, будто под лёгким бризом, и плавно перетекают из одного оттенка в другой. От розоватого и оранжевого до голубого и васильково-синего, как сапфир. Зрелище, едва не более потрясающее, чем двойная звезда.
Исследователи изрядно поломали головы над природой этого горе-феномена. Ставили эксперименты, бомбардировали сферу всевозможными зондами, - выжимали данные по капле. Выяснили - объект не излучает ничего, кроме света: отсутствуют гравитационные возмущения, нет даже магнитного поля – хотя утверждать было трудно, когда поблизости - двойная звезда. В итоге остановились на гипотезе об искажении гравитационного и магнитного полей между звёздами. Возможно, какая-то устойчивая точка равновесия, в которую угораздило попасть материи. Может быть, виновата в этом вспышка, выбросившая вещество поверхности звезды когда-то в прошлом. По крайней мере, именно такая теория была опубликована.
С тех пор прошло уже, наверное, лет двадцать. Интерес и учёных, и туристов к глобуле угас почти совершенно. Были в доступной части галактики вещи и более потрясающие воображение, а главное – более внушительные, чем переливающаяся сфера поперечником в несколько тысяч километров. Единственными любопытствующими остались лишь изредка попадающие сюда проездом. Ведь, раз занять пару вечеров до прихода транспорта было нечем – а развлечений на планетке было воистину немного, то приходилось довольствоваться созерцанием местных панорам.
Сейнер подошёл вплотную к станции. Энергопанели я уже свернул - не хотел рисковать после прошлого случая , когда понадеявшись на везение, вошёл в шлюз с развёрнутыми. Это стоило мне выдранного куска обшивки и нового солнечного полотна – влетело в копейку.
Зато забавно было наблюдать за реакцией координатора смены – низенького лысого человечка по имени Нил. Он разве только не подпрыгивал от негодования, и брызгая слюной кричал что не посмотрит ни на срок службы, ни на «заслуги перед родиной». При этом делал такое лицо, что не расхохотаться становилось трудно; своими повадками он напоминал связку оголённых нервов, даже сквозняк мог привести его в бешенство. Так его все за глаза и называли – мистер Нерв.
Корректирующие двигатели заработали, и корабль, развернувшись кормой, неспешно вплыл в шлюз. Внешняя переборка с шипением закрылась, поползла вверх внутренняя. Сгрузить контейнер с рудой, и смена закончена. Сегодня я наблюдал всё это в последний раз. Срок моего контракта истёк. Мне был положен небольшой отпуск, - некоторое время будут оформляться бумаги, и я свободен. По настоящeму свободен, впервые за последние несколько лет.

Добавлено (12.11.2009, 23:26)
---------------------------------------------
***
- Кэп! , - окликнул Шекли, - Через час здесь, наверху. Если что, знаешь где меня искасть.
- Конечно, Шек. Не забудь про Дитера , - я сбежал вниз по ступенькам, направляясь на нижнюю палубу. Забежать в координаторскую, и вниз, вниз - к лифтам. Мысли слишком опережают тело – едва не падаю, спотыкаясь на лестнице.
Впервые наверное я рад спуску на эту никчёмную планетку. Как же здорово наконец убраться отсюда. Не ходить по несколько раз в месяц на выработку – а дни тут длинные, даже слишком. Не слышать этого чёртового дребезжания и скрежета, когда внешний бур вгрызается в глыбу. Всегда удивлялся – как можно слышать скрежет сидя в рубке, когда вокруг океан вакуума. Видимо, дело здесь было в удивительно продуманной конструкции лапы зонда. Не раздумывая убил бы проектировщика этих сейнеров.
Ладно, - прервал я себя, об этом поразмышляю по дороге, времени уж точно хватит. Я улыбнулся, - обидно будет сойти с ума за пару недель обратного пути в консервной банке, оставлю себе немного пищи для размышлений.
Через несколько минут я очутился у кабин орбитальных лифтов. Их было два – каждые полчаса они менялись местами – когда один был наверху, второй находился на поверхности.
До спуска полминуты, а в помещении - ни души. Обычно в это время лифты мало что не перегружены…
Я уселся в кресло, пристегнулся. Надо сказать, я его обожал – в жизни не сидел ни на чём удобнее. Рабочие кресла, которыми оборудована рубка сейнера - жалкая пародия на совершенство. Всё равно что соевая котлета против шашлыка из свежей баранины.
Впрочем это логично – их эргономика направлена на повторение контуров тела; это сводит до минимума опасность перегрузок при входе в атмосферу, хоть на Аффликто она и жидковата.
А на сейнере опасностей было всего две; – уснуть, вывалиться из кресла и расшибить голову, - но такой вариант почти полностью исключал царящий вокруг шум. По крайней мере, это свершилось на моей памяти лишь однажды. Вторая, и самая страшная, - облиться пивом, что означало ходить липким и ароматным до конца смены – уборная для стирки ну никак не приспособлена. Поэтому все любили с самой серьёзной миной рассуждать, что работа «рудодобытчиков» в наше время трудна, полна тягот и лишений. Обычно это происходило в баре, за бокалом пива. Дитер же всегда поддакивал, и сетовал на маленький холодильник на борту – сразу было видно главного ценителя напитка.
В кабине лифта мигнул свет; сначала медленно, затем всё ускоряясь и ускоряясь он пополз вниз. Путь до поверхности занимал минут двадцать.
Я, как всегда, с совершенно мальчишеским азартом ждал момент входа в атмосферу. Ждал, когда вдавит в экокожу кресла лёгкой и краткой перегрузкой.
Послышался знакомый лёгкий шелест – капсула кабины вошла в верхние слои атмосферы, и затем – что--то вроде мягкого глухого всплеска. Снова мигнул свет. Мигнул ещё раз… и вдруг погас совсем.
Спустя несколько мгновений меня вдруг снова вдавило в кресло – причём на этот раз так, что поплыло сознание и перед глазами заплясали расплывчатые разноцветные кляксы. Послышалось громкое шипение – я, ещё не успев очухаться, весь сжался – если нарушилась герметичность, то мне крышка. Просто напросто превращусь в ледяную глыбу – за бортом сейчас должно быть около минус двухсот. Ещё мгновение – звук сменился на железный визг, и внезапно затих. Всё стихло, света не было. Сердце бешено колотилось. В кабине царила абсолютная тишина. Я привстал – похоже, лифт замер.
Замер, только-только войдя в атмосферу. Выходит, сейчас я болтаюсь в коробке, подвешенной на тросе, на высоте в десятки миль.
Потрясающе. Выругавшись, я отстегнул ремень и встал. Пошарив в темноте руками, нашёл утопленный в стене шкафчик. Подсвечивая себе кпк, включил питание от запасного аккумулятора. Стало светло, в шкафчике загорелся небольшой дисплей для связи с оператором.
- Эй! … меня кто нибудь слышит ?, - молчание. – Есть кто?
Тишина, изредка прерываемая треском спикера. На дисплее плавает «No signal». Чёрт бы побрал этого оператора. Я прекрасно знал, что скорее всего, тот сейчас тихо и мирно спит внизу. Все знали - этим он занимается львиную долю рабочего времени, и люто завидовали. Неполадки с орбитальными лифтами - страшная редкость. На моей памяти эта –первая. Угораздило же меня стать первопроходцем… да ещё именно сегодня.
Подождав минут десять для верности, я решил выбираться самостоятельно. Дольше ждать опасно – если углеродный трос повредило при торможении… Оборвись он, и моя жизнь закончится очень скоро – из такого падающего «метеора» мне будет уже не выпрыгнуть.
Я полез под сиденья, отодвинул заслонку – достать костюм. Им должен быть Икар200s – постфикс «s» означает пригодность для выхода в открытый косомос. Он оборудован парашютом достаточной площади для разреженных атмосфер – используется обычно как средство спасения.
Костюм практически невесом – даже страшно открывать переборку, облачившись в него. Кажется, одел что-то похожее на спортивный костюм, хоть и с небольшим отсеком за спиной.
Вспоминается мой первый прыжок – ещё в пору студенчества, на Земле. Перворазников, коих набралось тогда человек шесть, выпускали с додревнего вертолёта.
За спиной – тяжеленные тюки десантных парашютов. На лицах расползаются улыбки. Довольно бессмысленные, но от этого не менее жизнерадостные. Не улыбаться трудно, по крайней мере – мне. Губы растягиваются произвольно. Пищит зуммер. Этот звук стал для меня наверное, самым будоражащим. Но это уже после.
Зуммер затихает – высота набрана. Что-то около двух километров, не помню уже. Звучит голос выпускающего. Такой мощный и сочный внизу, в лётном городке, а тут – еле слышен.
«Пошёл!!!... пошёл!... пошёл!»
Теперь хотя бы никто не торопит и не хлопает по плечу.
Переборка отъехала, и я, не раздумывая, сделал шаг вперёд. Даже не взглянув вниз – так проще. Перед глазами бешено замельтешили белёсые разводы атмосферы. Знакомое ощущение – тело словно собралось в точку; казалось, даже кровь замерла в венах. Мгновение – и это прошло.
Падение выровнялось, я стал различать горизонт – слегка скруглённый. На экране маленького дисплея, вмонтированного в предплечье костюма, появились цифры – высотомер сработал, и на том спасибо. Он показывал 36 с небольшим миль. Высоковато я забрался…
Слабый рывок. Это раскрылся дрог – крохотный парашют в пару квадратных метров, стабилизирующий падение и гасящий скорость. Электронный мозг «Икара» решал всё за меня – оставалось только наслаждаться «полётом». А он обещал стать затяжным – на такой высоте мгновения растягиваются неимоверно., да и свободное падение предстояло долгое. Поверхность визуально не приближается, её вообще-то совсем невидно, только белёсая муть внизу. Чувство что тебя подвесили на верёвке.
Я усмехнулся – мне достался бесплатный аттракцион на прощание. За эти три года рыхлые холмы Аффликто жутко осточертели, - так теперь предстояло полюбоваться ими ещё, на этот раз с воздуха. Вот оно, разнообразие, которого нам так не хватает.
Парашут раскрылся уже ниже дымки, закрывающей вид. Тряхнуло, но не сильно – гравитация слабее земной, а нижние слои атмосферы такие же плотные. Почти десять лет с начала процесса терраформирования дают о себе знать. Хотя вряд ли когда-нибудь он превратит эту планету в приятную и удобную для человека.
Я приземлился недалеко от купола – можно было дойти и пешком, но за мной уже ехали.
Зеленовато-серый джип, похожий на военный, вовсю баламутил здешнюю мелкую пыль, которая потом лениво оседала по несколько часов; ветры на Аффликто – такая же редкость, как и вообще все остальные погодные явления.
Быстро скомкав в кучу полотно купола, я направляюсь навстречу – надо пройти между двумя торосами, - сюда им не заехать, слишком узкий проход. Выйдя на ровную поверхность долины, замечаю что джип зачем-то забирает влево от меня. Странно, обьезжать тут решительно нечего.
Машина уже близко – доносится шум мотора. Негромкий, но мощный – лошадей под капотом таких планетарных внедорожников более чем достаточно. Быстро идёт – похоже, один из охранников решил устроить тест драйв.
Я замер.
Джип пронесся в десятке метров мимо меня. Ещё немного – и он, не сбавляя скорости, впечатался в один из тех самых торосов, которые я обходил. Задняя пара колёс повисла в воздухе. Тотчас же туча пыли накрыла его полностью.
Дьявольщина! Сначала лифт, теперь что, пьяный водитель? За рулём точно кто-то был – это я заметил.
Срезаю стропы за спиной – сейчас они только помешают. Хорошо что джип не сильно зарылся в глину - дверь открылась легко. Из-за пыли ничего не разглядеть. Вытягиваю оказавшееся очень тяжелым тело. Водитель не пристёгнут, но крови вроде нету – похоже сработали пресловутые «подушки». Протащить десяток метров, прочь из облака мути.
Едва не надорвавшись, осторожно опускаю его на землю, взгляд скользит по чёрно-синей форме, натыкается на бэйдж. Руслан Никеев – я его знаю, он из службы безопасности складов. Поднимаю глаза чуть выше, и вижу лицо. Спокойное, безмятежное, как у спящего ребёнка.
Вот только глаза открыты. Серые глаза смотрят в низкое белёсое небо. В одну точку, будто он разглядел что-то сквозь пелену облачночти. Настолько красивое и завораживающие, что скрыто от глаз живых.
Нет никаких видимых ран или повреждений… Может – сердечный приступ? Нехватка воздуха? Кислорода в атмосфере ещё мало, обычно все выходят в масках, а на нём её нет. Вспоминай, был ли он сердечником! Хотя… стоп. Парень работал секьюрити – какой к чёрту приступ???
В голове путаница, я лихорадочно ищу причину, способную обьяснить происходящее. Выходит плохо, мысли скачут; ничего техногенного случиться не могло – заводов здесь нет, да и никаких других зон риска. Каперы… да нет, они действуют по другому. И не стали бы убивать просто так. Вообще не стали бы спускаться на планету.
Было бы тут что-то ценное – давно уже растащили бы сами сотрудники, - попытался я приободрить себя иронией.
Ладно, надо срочно добраться до купола. Я разворачиваюсь, собираясь добраться до джипа – проверить, на ходу ли он.
И тут содержащий непозволительно много аргона «воздух» пронизывает протяжный металлический стон. Гулкий и надрывный, он сменяется шелестящими хлопками. Кажется, что за спиной происходит что-то чудовищное. С таким звуком, по меньшей мере, должна разрываться ткань пространства…
Внутри всё холодеет, и я вяло оглядываюсь.
Купол над городком медленно проседает и распадается на секции.
Оргпластик тут же высыпается мириадами осколков, падающих на крыши. А из стремительно расширяющегося провала вышвыривает редкие всполохи чего-то чёрного, совсем не похожего на языки пламени.