Тело на полу даже не шевелилось. Только слабо моталась голова, когда нога в очередной раз наносила удар.
Потом я чиркал спичкой, по грязному вонючему подвалу плыл дымок и в тусклом свете единственной лампы тлел красный сигаретный огонек. Это была короткая передышка – для него. И для меня тоже.
Эти передышки я любил куда больше, чем все то, что окружало меня в последнее время.
Иногда в глубине подвала, там, где царствовала абсолютная тьма, грюкала невидимая дверь. Судя по звуку – железная, тяжелая, как в бомбоубежище. Приближались шаги и угадывающийся во тьме силуэт ставил на пол поднос. С жестяной тарелкой, куском хлеба и стаканом воды.
Так же молча и не спеша приходящий убирался восвояси. Скрипели несмазанные петли и лязгал замок, отрезая все звуки.
Тело на полу лежало без движений – еще ни разу сознание не вернулось в истерзанную оболочку. А я торопливо, как собака, кидался к подносу и, упав на четвереньки, быстро-быстро хватал еду. Потом тащился к картонному ящику в углу, разрывал очередной блок сигарет и курил, курил, курил…
И трясся огонек в такт рукам.

Я бил. Я курил. Снова бил и снова курил. И так до бесконечности долго, пока лампа под потолком не гасла. Тогда шатаясь, выжатый, как лимон, я тащился сквозь абсолютную тьму туда, где ждал меня старый матрас на бетонном полу.
И сразу проваливался в сон.
Потом меня будил вой сирены, зажигалась лампа, и в пятачке света ждал поднос с едой.
Поел – и давай за дело.
А еще потолок был усеян красными точками камер – как налитые кровью глаза вампиров они не сводили с меня глаз. С меня, а еще больше с того, кто валялся на полу.

И вот настал день… а может ночь – в чертовой тьме время течет как ему угодно… настало время, когда лежачий застонал и шевельнулся в попытке перевернуться на спину.
-Эй, есть тут кто? – едва слышно позвал он.- Помогите мне... Пожалуйста…
И я, дурак, вдруг отозвался:
-Я здесь.
И тут же горько пожалел об этом порыве. Ведь следят красные глаза, внимательно следят, да запоминают все. Как глянет тот, кто носит еду – плохо мне будет.
И зачем я рот открыл! Сейчас только один выход – подскочить к нему, и со всего маху по ребрам. А лучше по голове, чтобы сразу вырубило…
Только ноги как чугунные. Попробуй такие сдвинь хоть на шаг!
-Помоги…, -прохрипел бедолага.- Христом богом молю, помоги!
Вот тут сигарета и выпала из рук. И аккурат в тарелку с похлебкой, что я на потом оставил.
-Не… не могу, -выдавил я непослушными губами. А самого холодный пот прошиб. Что же я творю! Сейчас примчится из-за двери моя смерть! Да с пистолета или из автомата как даст очередью!- Прости, не могу.
Вздохнул лежачий – шевельнулись бока, дернулись от боли. Там и одного ребра целого не сыскать! Проговорил печально так:
-Умру я… уже умираю. Но чую, что и тебе не жить после этого – не выпустят тебя отсюда.
Не выпустят… Знаю и без него.
-А пока я дышу, и тебе место рядом найдется, -сказал умирающий.- Воды бы мне… хоть глоток. И поесть бы… хоть крошку хлеба…
Глянул я на камеры проклятые. Вернее – скосился аккуратно. И чувствуя, как сердце проваливается в пятки, нагнулся к подносу. Слабыми пальцами подхватил стакан. Выпрямился, замер.
Ой, беду моя экономность накличет, ой накличет…
А ноги уже сами несут к бедняге.
-Вода вот...
Закряхтел тот, заскрипел зубами, а непослушным телом и шевельнуть не сумел.
Помог я ему перевернуться, встретился с ярко-синими глазами – да чуть не отшатнулся. Не доводилось мне еще в такие глаза заглядывать. Чтобы одновременно и пламя в них бушевало, и холод жгучий плясал. А еще без зрачков вовсе… Одна радужка – большая, почти на все глаза, а белок и не белок вовсе, а тьма чернющая!
-Вода, -напомнил тот. И словно вырвали меня эти слова из оцепенения. Кинулся, голову его себе на колени положил. Подхватил стакан с пола, да поднес к губам разбитым.
И что удивительно, зубы – все на месте. Ни одного выбитого. А ведь и по голове я бил не раз, когда уже сил не было целиться…
-Прости меня, - вырвалось само по себе. Да и как не вырвется? Человек я все-таки, не зверь. И в подвале этом лишь потому, что боюсь смерти, как и все люди ее бояться. Пригрозили мне – или делаешь, что говорим, или пулю в лоб, затолкали сюда… Что мне делать было? Никто добровольно не шагнет навстречу смерти.
И я не смог шагнуть – не герой.
А тот от стакана отстранился, на меня уставился.
-За что? –спросил удивленно.- Ведь не ты виноват в том, что я здесь! И не по доброй воле плоть мою истязал.
Не выдержал я взгляда, отвел глаза.
-Спасибо.
И тут заскрипели петли.
Пришла, стало быть, смерть моя.

-Пошли, ты свое сделал.
Впервые я его увидел, тюремщика своего. Стоит прямо под лампой, не прячется. И руки пустые, без оружия. Под курткой, может, кобура с пистолетом?
-Давай, давай, быстрей!
А я как статуя. Замер, не двигаюсь. А на ногах голова того, кого следует этими ногами лупить без отдыха. А руки держат стакан возле губ.
-Ну, чего застыл? – сердится стоящий перед нами. Высокий, мощный, плечи вдвое моих шире. Ко всему борода густая, страшная. - Жить хочешь? Или здесь решил остаться?
Не шевелюсь. Жить хочу, а не шевелюсь…
-Вроде правду говорит, -подает голос избитый.- Вроде бы и в самом деле отпустит тебя.
Только мне и это не помогает. В ступоре я. А рука со стаканом и не трясется уже. Подношу к его губам:
-Пей, тебе силы нужны.
Ухмыляется бородатый. Не спешит пистолет доставать. Внимательно так смотрит, даже прищурился.
-Ну что ж, -говорит он.- Ты себя оправдал. Заставил этого, -кивок на голову на моих коленях,- очнуться. Не хочешь уходить – оставайся. Поглядишь, послушаешь со мной вместе. Интересно, да? Что он скажет? Да и полегче так будет, если с тобой.
А избитый улыбается вдруг, глаза свои чудные на стоящего переводит:
-А как проверишь? Или, думаешь, мне врать нельзя?
-Мало ли, что я думаю, -улыбается бородач. Недобро так, хитро.- Клятву ведь нельзя нарушать?
-Нельзя, -серьезно отвечает бедняга.- Да только не давал я тебе клятв никаких.
-А этого и не нужно, -заверяет пришедший. И меня за шкирку – хвать. В один миг я на ногах оказался, стакан оброненный по полу зазвенел.- Клянешься правду говорить?
-Да, -промямлил я.- Клянусь.
-Тогда объясняю правила. Я задаю вопрос, а ты отвечаешь. Скажешь, что не знаешь – убью. Мне плевать, даже если в самом деле не знаешь – убью! Едва услышу, сразу же шею сверну.
И глаза без зрачков, не отрывающиеся от моих, вдруг потускнели.
Понял и я, что удумал бородач. Сердце в пропасть рухнуло.
Сильная рука встряхнула меня, как щенка беспомощного. Такому силачу и оружие не нужно! Голыми руками задавит в два счета! Заговорил он:
-Итак, первый вопрос. Откуда этот гость взялся?
Сглотнул я слюну. С глазами яркими встретился. И разомкнулись разбитые губы у бедолаги:
-С неба я, откуда ж еще.
-Что значит – с неба? – оживился бородач.- На самолете прибыл, что ли?
Опустил веки избитый. Облизал разбухшие губы, да ответил обреченно:
-С Рая.
-Все таки Ангел… Хорошо. Вижу, будет разговор. –Хватка на моей шкирке ослабела и я перестал торчать на носках. Бешено колотящееся сердце, конечно, не унялось. Но дышать стало немного легче.- Следующий вопрос – зачем он здесь?
-Посмотреть хотел на вас, людей.
-Посмотрел? –засмеялся бородач.- Ну как тебе? Вблизи не такие, как с Рая вашего, да?
-Это смотря на кого смотреть. Ты вот и оттуда – мразь мразью…
-Крылья где? –перебил бородач.
-Нету крыльев.
-А летаете как?
-Не летаем мы… Были бы – фиг бы словил меня!
Совсем рука, меня удерживающая, ослабела. Увлекся медведь беседой. А я оторваться от лица Ангела не могу. Бледнеет оно прямо на глазах, словно кто вытягивает силы. Нельзя ему, видно, рассказывать все это.

И что меня дернуло – не знаю.
Рванул я вбок, рванул – вырвался из цепких пальцев. Руку для удара занес уже… а бородач быстрей оказался. Куда там мне! Заплясало все вокруг, тьма глаза заволокла, а когда прояснилось все, понял я, что на полу лежу. Метров за пять от того места, где стоял.
Боль потом проснулась. Дикая, нестерпимая. Челюстью и не пошевелить вовсе. Кровь вообще почувствовал только когда языком аккуратно к губам дотронулся – изнутри.
А бородач уже ко мне шагает. Не торопясь, кулак почесывая – с кабак величиной!
-Осмелел никак? Ну да это дело твое… Вот только попозже помрешь, когда Ангел этот расскажет все.
Наклонился, лапами здоровенными ко мне потянулся… А я ему ногой промеж глаз. Отшатнулся детина, изумленно нос потрогал, откуда тонкая красная струйка побежала.
-Ах ты!
И в бок меня ногой. Не сильно вроде, без замаха даже, а дух из груди сразу выбило! Только и смог я, что зашипеть от боли. Слезы на глаза навернулись, опять же от боли чудовищной.
-Героизм никак проснулся? –прогудел бородач.- Ну да это мы быстро исправим.
Я еще больше в комок сжался, ожидая, что вот-вот в бок саданет. Не ударил. К Ангелу зашагал.
-Так, вопрос – какие у тебя силы? Воскрешать там, или лечить умеешь?
-Воскрешать не умею. И лечить не умею. Я Ангел, мое дело простое – следить за чистыми душами, оберегать от неприятностей, да не давать скатиться во грехи.
-А что умеешь?
Вздохнул Ангел, ответил тихо:
-Умею видеть, сколько жить человеку осталось.
-И никогда не ошибаешься?
-Никогда, -еще тише сказал избитый.
Бородач задумчиво оглянулся на меня. Снова уставился на Ангела:
-А скажи мне, сколько ему осталось?
Я, понятное дело, тоже уши выгнул. Даже про боль в челюсти забыл. А глаза синие без зрачков меня сканируют. И как будто светятся изнутри – как у кота.
И шепоток в ушах пронесся. Тихий такой, будто сквозняком принесло:
-Беги… Беги…
Встретился я с глазами ангельскими. Мотнул головой, никуда, мол, не побегу. Легко было бить его, ногами до изнеможения буцать, а бросить умирать – трудно. Невозможно! Не герой я, но человек. Трус, но человек.
-Отвечай! –рявкнул бородач.- Проверим, насколько ты бываешь прав.
Закрыл глаза Ангел. Вздулись желваки на скулах. Приподнял он тело на локтях, очень медленно перевернулся на бок, и с трудом на ноги поднялся. Ох и высок! На голову выше бородача, а тот под два метра росту!
-Драться хочешь? –хмыкнул бородач.- А умеешь хоть? Не ангельское это дело, кулаками махать… А я всю жизнь тело совершенствовал, да биться учился.
Стоит Ангел, шатается. Лоб капельками пота покрылся. А губы разомкнул – голос совсем хриплый раздался. И тихий очень.
-Скажу другое, сколько тебе осталось. Хочешь?
-Конечно, говори!
-Ровно полминуты. Сердце у тебя больное, последние удары отбивает.
Дернулся бородач. Уж не знаю, что он делать собирался. Может вмазать Ангелу. Может ко мне добраться, да ногой челюсть свернуть окончательно. Не знаю… Упал он – тяжело, как медведь. Задергался.
А Ангел над ним завис.
-Не расспросил ты меня до конца, а я тебе скажу – Сила моя в том, что как скажу, так и будет. Скажу, что осталось тебе жить два века – проживешь, все беды тебя обойдут, все болезни, и пули даже мимо пролетят, хоть по полю боя ходи во весь рост. Скажу – миг один, и упадешь тут же. В этом Сила моя.
Дернулся бородач, грудь перестала вздыматься. Глаза мертвые в потолок уставились.
А Ангел хромая ко мне двинулся. Улыбнулся, руку подал.
-Тебе скажу, что боль твоя пройдет к утру.
И поплелись мы с ним сквозь тьму к дверям железным. Потом по старым, выщербленным ступенькам наверх. А там руины какие-то посреди чистого поля. Ни души кругом. Степь голая, да на горизонте посадка зеленеет.
Я уже и позабыть успел, что весна сейчас.
-Тебе туда, - указал Ангел на посадку. – За деревьями шоссе. Машина появиться минут через пять, после того, как выйдешь.
-А ты? –разомкнул я губы. Аккуратно, стараясь челюстью поменьше шевелить.
Улыбнулся Ангел:
-А я к себе. -И в небо яркое глаза поднял.- Домой пора.
И тут меня черт дернул:
-Скажи, зачем ты прилетал?
-На людей посмотреть. –А помолчав, добавил:- И затем, чтобы почувствовать на своей шкуре – как оно, быть человеком.
Стоим, не двигаемся. Тишина вокруг, ветер один гуляет.
-И как тебе?
-Тяжело, -вздохнул Ангел.- Но приятно. А еще – страшно. Жить и не ведать, что с тобой через секунду произойдет – это очень страшно.
-Так это что выходит, -улыбаюсь я,- что все мы – смельчаки отчаянные?
Серьезно Ангел ответил:
-Выходит, что да. А вот мне здесь… не по себе очень… Пойду я.
И руку мне протянул. Как товарищу. Как другу.
Пожал я божью длань, да и побрел себе к посадке. Впереди меня ждало мое неизвестное страшное будущее. А может успел что шепнуть в спину Ангел? Про двести лет, там…

Конец.