Как же это, как это .Федя это же не наш метод
Сюжет хороший. Начало хорошее, а конец сыроват.

Так, с правками:

- Первое, что я увидел, были ее глаза серо-голубые как зимнее небо. Они на мгновение округлились от удивления от того, что я очнулся. Девушка вскочила и бросилась прочь молниеносно как дикая кошка.
- Какие подробности, да ты втюрился! – засмеялся один из мальчиков, слушавший рассказ. – Думаешь, сможешь получить Синеглазую? Она внучка Старшей матери и пойдет только за великого охотника! Ты – великий охотник, Зановорожденный?
- Может быть, - пожал я плечами, - я ведь не помню, кто я. Почему бы мне не быть великим охотником?
- Великий охотник не стал бы убегать от носорога! – заявил мальчик. Его звали Медвежонком, и он приходился Синеглазой двоюродным братом. – Я бы его победил! – и, схватив палку, он начал показывать, как сражался бы с воображаемым чудовищем.
Поведение мальчонки меня развеселило, однако оно же означало, что дальше разговор уже не пойдет. Я аккуратно встал, поддерживая сломанную руку. Хотя память отказывала мне в воспоминаниях о стычке с носорогом (и, пожалуй, к счастью), но мое нынешнее состояние позволило ощутить хрупкость человеческого тела и его беззащитность перед силами природы. Поэтому меня не интересовало, как бы расправился с носорогом девятилетний ребенок.
Я решил немного пройтись. Выступление Медвежонка должно было занять других детей на достаточное для этого время.
Но моя история начинается не здесь. Если честно, я и сам не знаю, где она начинается. Как уже говорилось, мои первые воспоминания связаны с Синеглазой. О том, что было до нее, я знаю только с чужих слов.
Итак, я бежал. Куда? От кого? Единственное, что со временем выяснилось - я пришел с севера. В какой-то момент за мной увязался носорог. Уж не знаю, чем я ему помешал. Не смотря на кажущуюся неуклюжесть и грузность этой твари, человеку от него убежать не так-то просто. А удар разъяренного носорога страшен - ему достаточно лишь раз поддеть человека на рог, чтобы выпотрошить.
Поэтому Синеглазка так удивилась, когда я пришел в себя.
Выглядел я ужасно: весь в крови, бок распорот, ноги сломаны, а правая рука почти раздавлена. И, наверное, меня сильно стукнули головой о землю, иначе как бы я мог потерять память?
Когда люди Синеглазой нашли меня, они решили, что я мертв. Если бы я не застонал и не открыл глаза, меня бы похоронили. Говорят, Синеглазка так испугалась ожившего мертвеца, что несколько дней ко мне не подходила. Но я не верю. Она храбрая женщина.
Мать Синеглазой, Белая Сова, приняла чужака не слишком радостно. За мной требовался постоянный уход, а шансы на выздоровление были мизерными (кстати, именно поэтому меня назвали Зановородившемся). Но Белая Сова – великая целительница, я до конца своих дней буду ей признателен. Она срастила кости моей руки, зашила мой бок, дни напролет читала заклятья, чтобы вытащить меня с того света. И вытащила-таки.
Когда я очнулся однажды ночью (хотя это мог быть и день – в землянке всегда темно), Белая Сова восприняла это со свойственным ей спокойствием как еще одно доказательство своей силы.
- Как тебя зовут? – спросила она, после того как удостоверилась, что я ее вижу.
Я попытался ответить, но сказал только «А». Вспомнить свое имя не получилось. Это привело меня в смятение куда большее, чем вид незнакомой женщины. Я заворочался на лежаке и тут же застонал от всколыхнувшейся боли. Сова, запричитав, принялась меня успокаивать. Наверное, я потерял сознание, потому что боль вдруг прошла, а старуха снова спокойно сидела рядом.
- Откуда ты? – осведомилась она.
Я задумался, но снова не смог ничего сказать.
- Ты говорить-то умеешь?
- Не знаю. – ответил я, уже не уверенный ни в чем.
- Значит, умеешь. Помнишь, что случилось?
Я отрицательно покачал головой (это единственное, что я мог делать без боли). И тогда она поведала мне о случившемся.
После этого дня я уже часто бывал в сознании, хотя большую часть времени все еще пребывал в бреду. Убедившись, что я не умру, старуха почти утратила ко мне интерес. Приходила только сменить повязки и иногда интересовалась, не вспомнил ли я что-нибудь. Теперь за мной ухаживало все племя: те, кто был свободен от охоты, приходили, чтобы помыть меня, покормить и убрать отходы. Пару раз была и Синеглазка.
Луна успела дважды состариться, прежде чем я достаточно окреп, чтобы выйти из землянки. Я все еще был слишком слаб, а рука плохо слушалась, но уход мне больше не требовался, и я мог следить за детьми, чтобы хоть как-то вернуть свой долг племени.
Но даже детей мне поручили неохотно. Я ведь не являлся частью семьи, а по обычаю чужой человек может находиться в племени только для торговли или сватовства. Не для того, не для другого я не годился, но изгонять меня Белой Сове было жалко. Поэтому меня решили усыновить, таким образом, сделав частью семьи. Мой случай, пожалуй, был первым за множество лет, а может быть и вообще единственным. Ведь если племя и берет себе чужих, то только детей, пока они еще не достигли десятилетнего возраста, тогда днем приема в семью становится день совершеннолетия, когда ребенок получает взрослое имя. Дело в том, что пока у человека нет настоящего имени, он как бы и не существует, а получая имя – появляется в том племени, где проходил ритуал. Я же был совершеннолетним и должен был уже пройти такой ритуал, а второго совершеннолетия быть не может.
Выход опять же нашла Белая Сова. Чтобы стать частью семьи, я должен был побрататься с каким-нибудь ребенком, тогда в день совершеннолетия его отец мог признать в качестве своего сына и меня.
Вот так и случилось, что на следующий день после моего рассказа о Синеглазой, мы с Медвежонком побратались.

Братание – ритуал сложный, но одновременно с этим нестрогий, и чем-то напоминает женитьбу. Ведь и в том и другом случае речь идет об объединении людей и даже родов. Проводить его можно и на публике и уединившись, и в торжественной обстановке и в повседневной.
Белая Сова решила провести его перед всем племенем, чтобы ни у кого не осталось сомнений на счет моей принадлежности к ее роду. Мы с Медвежонком друг другу не нравились: я считал его глупым маленьким зазнайкой, он меня – трусом. Но мы беспрекословно приняли решение старухи. Мне было все равно с кем брататься, лишь бы быть поближе к Синеглазке, а он, видимо, не хотел огорчать двоюродную бабушку. Хотя, забегая вперед, скажу, что впоследствии наши отношение с Медвежонком действительно стали панибратскими.
В назначенный срок все племя собралось на поляне возле землянок. Люди уселись кругом, Сова вывела нас с Медвежонком в центр. Мы стояли бок о бок и неосознанно жались друг другу под взором сотни глаз. Старуха куда-то ушла, а мы так и стояли, не зная, что делать (ритуал ведь нам никто не объяснял), но это продолжалось недолго. Сова вернулась вместе с отцом Медвежонка, который нес волчью шкуру. На вид он был не старше меня. Ему исполнилось двадцать пять зим, и с тех пор я считал, что и мой возраст такой же. Но я отвлекся. Отец Медвежонка накрыл нас этой шкурой, а Сова обязала веревкой. Ох, и тяжелая же это была шкура! И вонючая! Запах дохлой волчатины перебил мне дыхание. Я стоял и думал, что уже никогда не смогу чувствовать других запахов. Тем временем старуха достала нож, порезала наши ладони и велела их соединить.
«Отныне они кровные братья, делящие радости и горести, удачи и беды. И так будет продолжаться до смерти одного из них, и дольше по решению другого!» - закричала Сова, чтобы все ее услышали.
Мы с Медвежонком повторили сказанное старухой, немного изменив, чтобы это звучало как клятва. Нас развязали, шкуру убрали, и на этом ритуал был окончен. А я получил несносного младшего братишку.
Позже, когда я подучил ритуалы, то узнал, что можно было просто порезать пальцы, произнести обеты и все, никаких шкур. Но Белая Сова всегда любила пышные церемонии.
А очень скоро настал день совершеннолетия Медвежонка.