Тьма на дне колодца была прозрачна и совсем не мешала Алтее видеть.
Слепой старик сидел там же, где и всегда – на дне высохшего колодца, укутанный в побитый молью шерстяной плащ. Две полоски грязной ткани спускались с пятнистой лысины на пустые глазницы, будто шторки, прикрывающие ночь. Немногие, знающие о существовании Деда Ашоки, утверждали, что те, кому не терпелось увидеть тьму внутри его черепа, так или иначе забывали свои имена и сходили с ума. Сам же слепец только пожимал плечами и продолжал теребить длинное, бурое перо.
-- Крыска, - скрипучий голос слепца заставил Алтею вздрогнуть, - крыска пришла! А где же твой лысый хвост, а? Крыска? Где коготки?
Девушка стояла у входа в тоннель, узкого и сырого, прорытого специально для таких, как она – желающих на свой страх и риск приблизиться к дряхлому мешку костей, из глотки которого выли демоны. Ей не позволили взять с собой ни факел, ни даже свечу, идти пришлось наощупь – тьма клубилась и накатывалась, но в самом конце червоточины проглядывался слабый дневной свет, в луже которого кто-то копошился. Теперь Алтея видела, что колодезная крышка в головокружительной вышине была чуть сдвинута в сторону, и кажущееся серым со дна пропасти солнце просовывало в щель свои любопытные лучи.
-- С чем же ты пришла ко мне, крыска? Что принесла? Что? Что? Что?
Старик протянул костлявую лапу с почерневшими ногтями. Девушка вложила в жадную пятерню подношение – треснутый рубин, размером с небольшое перепелиное яйцо, и тут же постаралась забыть, чего ей стоило добыть этот кровавый камень.
-- Чувствую, да…, - шепнул провидец, и поднес рубин к уху. Прислушался, после чего залился скрежещущим смехом, - да, да! Много боли, смерти, кишок! Ох, как они кричали! Теперь я вижу тебя, крыска! Вижу и твой лысый хвостик… Ну-ка, подойди ближе! Ну! Не бойся! Старик хочет коснуться тебя!
Алтея послушно опустилась перед Ашокой на колени, позволив ему ощупать свое лицо, шею, грудь. В прикосновениях старика не было похоти, только жадное любопытство, но и оно проникало в самую душу, где оставляло склизкие следы. Когда провидец наклонился к гостье, тряпицы, покрывающие его глазницы, опасно шевельнулись. Алтея стиснула зубы, опасаясь поддаться страху и отвернуться.
Наконец, Дед Ашока улыбнулся, демонстрируя страшный провал с редкими желтыми пнями гнилых зубов.
-- А-а-а…вот оно как, - его голос выровнялся, - теперь понятно, видно, слышно… Что ж, и так бывает, и эдак, а потом только и успевай расхлебывать чужую кашу собственной ложкой…А горькое угощение встает поперек горла, но никому нет до этого дела, а? Говори, крыска! Я хочу услышать твой писк! Или мне прищемить тебе хвост?
Девушка вздохнула и осталась сидеть перед стариком. Страх и отвращение ушли. Она ощутила доверие по отношению к узнику колодца – он понял ее. Единственный во всем мире. Теперь, осталось только облачить образы и догадки в лохмотья слов. Но это скорее необходимо ей, просящей чужой мудрости, чем Ашоке. Тому слова ни к чему, как серые, совершенно не к месту солнечные лучи.
-- Он снится мне, отче. Каждую безлунную ночь.
-- И чего просит?
-- Ничего. Смотрит и молчит.
-- Но чем дольше смотрит, тем горше тебе становится?
-- Да. И когда мне уже кажется, что сердце вот-вот заледенеет и остановиться, за Его спиной начинает вращаться Великая Воронка. Огромная…Нет – бесконечная, она клокочет и надвигается, пока не перемалывает все. А единственный белый столп среди подвижной тьмы – это Он, и Он протягивает мне спасительную длань..., - Алтея ощутила, как собственный рассказ возвращает ее в кошмар. Она даже услышала клокот, - Воронка вращается все быстрей, растет, поглощает небо, я не могу удержаться на месте и начинаю скользить в ее жерло. Мне не остается ничего другого, кроме как схватиться за Его протянутую руку…
Девушка замолчала. Дрожь прокатилась по ее телу, а на дне колодца вдруг стало очень холодно.
-- Продолжай, - приказал Ашока.
-- Стоит мне коснуться Его, - снова набравшись смелости, заговорила Алтея, - сон обрывается. Я просыпаюсь там же, где засыпала вечером, но вокруг меня белеет иней.
Ашока кивнул со знанием дела:
-- Прикосновения Тартара морозны, но их не стоит бояться. Повелитель Воронки не желает твоего страха. Зачем он ему? Пустое!
-- Чего же он желает?
-- Откуда мне знать, ссохшемуся старому пню? Нет, только тебе и ему, древнему богу, известно. Вам двоим и никому больше. Говори с Ним, и Он ответит. Боги говорливы, если знать, как слушать. А ты ведь знаешь. Тебя научили матери крыс, я вижу это.
Алтея зажмурилась и сжала кулаки так, что ногти врезались в кожу:
-- Мне страшно, отче...
-- Тартару не нужен твой страх, - жестко повторил провидец, - Он сеет и пожинает смерть, но кому как не тебе понимать, что смерти страх неведом?
-- Но, я надеялась…что ты…, - она запнулась, когда старик захохотал. Странное дело, но его смех совсем не разражался эхом.
-- Я? Милая крыска, скажи, кто я? Ну! Говори!
-- Ты – древнейший из жрецов Черной Церкви, - неуверенно молвила она.
-- А еще? Ну, думай же! Или твоя голова так же пуста, как мое брюхо?
Девушка прикусила губу. Да, теперь она понимает.
-- Ты – человек.
-- Именно, - удовлетворенно кивнул Ашока, - я человек. И пусть это не так мало, но и недостаточно много. Ты тоже человек, хоть и иного толка. Ты – крыска, но на кончике твоего облезлого хвоста пляшут демоны. Богам нравится это, они падки на таких, как ты…Будьте вы неладны! Вот и спроси себя, когда опустится новая безлунная ночь, спроси – что Он говорит мне, мой Повелитель? Но спроси не голосом и даже не мыслью – бессмысленно, а сердцем, той льдинкой, что у тебя в груди…И помни – смерти страх неведом!
Все то время, пока Алтея поднималась по тоннелю, старый жрец повторял:
-- Смерти страх неведом! Не ведом!
Тьма на дне колодца была прозрачна и совсем не мешала Алтее видеть.
Слепой старик сидел там же, где и всегда – на дне высохшего колодца, укутанный в побитый молью шерстяной плащ. Две полоски грязной ткани спускались с пятнистой лысины на пустые глазницы, будто шторки, прикрывающие ночь. Немногие, знающие о существовании Деда Ашоки, утверждали, что те, кому не терпелось увидеть тьму внутри его черепа, так или иначе забывали свои имена и сходили с ума. Сам же слепец только пожимал плечами и продолжал теребить длинное, бурое перо.
-- Крыска, - скрипучий голос слепца заставил Алтею вздрогнуть, - крыска пришла! А где же твой лысый хвост, а? Крыска? Где коготки?
Девушка стояла у входа в тоннель, узкого и сырого, прорытого специально для таких, как она – желающих на свой страх и риск приблизиться к дряхлому мешку костей, из глотки которого выли демоны. Ей не позволили взять с собой ни факел, ни даже свечу, идти пришлось наощупь – тьма клубилась и накатывалась, но в самом конце червоточины проглядывался слабый дневной свет, в луже которого кто-то копошился. Теперь Алтея видела, что колодезная крышка в головокружительной вышине была чуть сдвинута в сторону, и кажущееся серым со дна пропасти солнце просовывало в щель свои любопытные лучи.
-- С чем же ты пришла ко мне, крыска? Что принесла? Что? Что? Что?
Старик протянул костлявую лапу с почерневшими ногтями. Девушка вложила в жадную пятерню подношение – треснутый рубин, размером с небольшое перепелиное яйцо, и тут же постаралась забыть, чего ей стоило добыть этот кровавый камень.
-- Чувствую, да…, - шепнул провидец, и поднес рубин к уху. Прислушался, после чего залился скрежещущим смехом, - да, да! Много боли, смерти, кишок! Ох, как они кричали! Теперь я вижу тебя, крыска! Вижу и твой лысый хвостик… Ну-ка, подойди ближе! Ну! Не бойся! Старик хочет коснуться тебя!
Алтея послушно опустилась перед Ашокой на колени, позволив ему ощупать свое лицо, шею, грудь. В прикосновениях старика не было похоти, только жадное любопытство, но и оно проникало в самую душу, где оставляло склизкие следы. Когда провидец наклонился к гостье, тряпицы, покрывающие его глазницы, опасно шевельнулись. Алтея стиснула зубы, опасаясь поддаться страху и отвернуться.
Наконец, Дед Ашока улыбнулся, демонстрируя страшный провал с редкими желтыми пнями гнилых зубов.
-- А-а-а…вот оно как, - его голос выровнялся, - теперь понятно, видно, слышно… Что ж, и так бывает, и эдак, а потом только и успевай расхлебывать чужую кашу собственной ложкой…А горькое угощение встает поперек горла, но никому нет до этого дела, а? Говори, крыска! Я хочу услышать твой писк! Или мне прищемить тебе хвост?
Девушка вздохнула и осталась сидеть перед стариком. Страх и отвращение ушли. Она ощутила доверие по отношению к узнику колодца – он понял ее. Единственный во всем мире. Теперь, осталось только облачить образы и догадки в лохмотья слов. Но это скорее необходимо ей, просящей чужой мудрости, чем Ашоке. Тому слова ни к чему, как серые, совершенно не к месту солнечные лучи.
-- Он снится мне, отче. Каждую безлунную ночь.
-- И чего просит?
-- Ничего. Смотрит и молчит.
-- Но чем дольше смотрит, тем горше тебе становится?
-- Да. И когда мне уже кажется, что сердце вот-вот заледенеет и остановиться, за Его спиной начинает вращаться Великая Воронка. Огромная…Нет – бесконечная, она клокочет и надвигается, пока не перемалывает все. А единственный белый столп среди подвижной тьмы – это Он, и Он протягивает мне спасительную длань..., - Алтея ощутила, как собственный рассказ возвращает ее в кошмар. Она даже услышала клокот, - Воронка вращается все быстрей, растет, поглощает небо, я не могу удержаться на месте и начинаю скользить в ее жерло. Мне не остается ничего другого, кроме как схватиться за Его протянутую руку…
Девушка замолчала. Дрожь прокатилась по ее телу, а на дне колодца вдруг стало очень холодно.
-- Продолжай, - приказал Ашока.
-- Стоит мне коснуться Его, - снова набравшись смелости, заговорила Алтея, - сон обрывается. Я просыпаюсь там же, где засыпала вечером, но вокруг меня белеет иней.
Ашока кивнул со знанием дела:
-- Прикосновения Тартара морозны, но их не стоит бояться. Повелитель Воронки не желает твоего страха. Зачем он ему? Пустое!
-- Чего же он желает?
-- Откуда мне знать, ссохшемуся старому пню? Нет, только тебе и ему, древнему богу, известно. Вам двоим и никому больше. Говори с Ним, и Он ответит. Боги говорливы, если знать, как слушать. А ты ведь знаешь. Тебя научили матери крыс, я вижу это.
Алтея зажмурилась и сжала кулаки так, что ногти врезались в кожу:
-- Мне страшно, отче...
-- Тартару не нужен твой страх, - жестко повторил провидец, - Он сеет и пожинает смерть, но кому как не тебе понимать, что смерти страх неведом?
-- Но, я надеялась…что ты…, - она запнулась, когда старик захохотал. Странное дело, но его смех совсем не разражался эхом.
-- Я? Милая крыска, скажи, кто я? Ну! Говори!
-- Ты – древнейший из жрецов Черной Церкви, - неуверенно молвила она.
-- А еще? Ну, думай же! Или твоя голова так же пуста, как мое брюхо?
Девушка прикусила губу. Да, теперь она понимает.
-- Ты – человек.
-- Именно, - удовлетворенно кивнул Ашока, - я человек. И пусть это не так мало, но и недостаточно много. Ты тоже человек, хоть и иного толка. Ты – крыска, но на кончике твоего облезлого хвоста пляшут демоны. Богам нравится это, они падки на таких, как ты…Будьте вы неладны! Вот и спроси себя, когда опустится новая безлунная ночь, спроси – что Он говорит мне, мой Повелитель? Но спроси не голосом и даже не мыслью – бессмысленно, а сердцем, той льдинкой, что у тебя в груди…И помни – смерти страх неведом!
Все то время, пока Алтея поднималась по тоннелю, старый жрец повторял:
-- Смерти страх неведом! Не ведом!