Получился слишком маленький отрывок, вот и непонятно, фамилия это или прозвище. Тут, в первой главе, точнее где-то в ее половине, сразу об этом и говорится. Глава 1
Начинать приходится с конфуза. Хотя, в наши времена подобных происшествий, пожалуй, и не избежать. Если по совести, их и чрезвычайными-то назовешь разве что с известной натяжкой. Поскольку, влип я в историю один. По собственной, стало быть, дурости. Группа, слава Всевышнему, есть же правда на небесах, осталась в стороне.
И, очень надеюсь, ребята благополучно добрались по назначению. Они же все из военных. Не то, что ваш покорный слуга.
Примечание на полях.
Подтверждаю. Ребята действительно дошли без потерь. И рассказ командира, все вплоть до событий на площади включительно, подтвердили.
Подпись. Горец.
Собирать все эти заметки в нечто удобоваримое будут, по-видимому, другие. Сразу оговорюсь об имени, под которым я здесь фигурирую. Ума не приложу, откуда взялась эта кличка. Сам-то я учился в Московском Университете, когда и грянула эта дурацкая война. По-другому и не назовешь. И к действующей армии отношения никогда не имел. Как говорится, ни сном, ни духом. А вот, поди-ка, приклеилась…
Стояли мы лагерем у какого-то пригородного села. Ни что за село, ни что за город, понятия не имею. Как говорится, не до того было.
Примечание. Тоже мне, грамотей. Этот теперь понятия не имеет. Язык, видите ли, отсох. Город Путятск Воронежской губернии, а село Малые Перунцы. Подпись. Горец.
погода поутру выдалась чисто осенняя – серая, промозглая, под стать настроению. Костровали мы в леске неподалеку от села, и вышло так, что настала моя очередь идти за солью. Было, на что обменять. Мелочи там всякие, будь они неладны. Объяснили бы хоть толком, что хватаю. Ну, прихожу я в село, обращаюсь к казачкам, слово за слово, и вместо сольцы, взяли они меня, казачки, тепленьким. Связали, да и повезли в город…
Примечание на полях. Напраслину на себя наговаривает командир. И вся история эта темная и нехорошо попахивает. Подпись. Горец.
Если кратко охарактеризовать случившееся на площади, иного определения, кроме как цирк, наверное, и не придумаешь…
***
Рынок небольшого уездного городка прилично, а если точнее, где-то наполовину заполнен народом. Торговлишка идет вяло, что и не удивительно. Больно уж невеселая случилась оказия. Поймали красного. Сольцы ему, болезному, видите ли, захотелось… а как распознали краснопузого, на морде-то у него, почитай, не написано, так про то, кто ж его знает! С виду, типичный студент. А может и впрямь, рыбки с ребятами наловили, да ушицы захотелось. А что друзей назвать отказался, за такое честь ему да хвала. Правильный парень…
Как в народе говорится, дело мастера боится. И, коли сам Хорунжий взялся удирать, то вот вам, пожалуй, образчик Искусства…
Площадь наполовину заполнена народом. Конный отряд, размещенный тут же, выглядит впечатляюще бестолково – почитай, не степь-матушка! Узник, пока суд да дело, уныло стоит здесь же, на площади. Казнить его должны были уже давно. Собирались поначалу пристрелить, но не решились: казнь непременно велено было совершить прилюдно. Чтобы другим, стало быть, неповадно было. Не ровен час, убегать станет, а пуля, она, сами понимаете, дура…
Вот, если бы взяли его с людьми, точно начал бы. Такие слухи о нем ходили упорно. А дыма без огня не бывает… а тут… самое плохое, получается, это когда ждать приходится, неизвестно чего. То ли рванет, то ли не рванет.
Собственно, чего ждали-то, как раз было известно. Ждали карету с молодой любовницей городского головы. Который здесь же, на площади, и гарцевал на черном жеребце. В крупных белых яблоках. Какого уж лешего ему стукнуло покрасоваться перед курвой этой молоденькой, про то ему одному и ведомо. Вообще-то, виселица, оно дело невеселое. Так что, чем он перед девкой собирался красоваться, не ведаю. Ну, да нам их, бар, ясное дело, не понять…
Коротали время, кто как умел. Узник как раз разговор затеял. Аккурат, выходит, с самим батюшкой, городским головой. Тоска же, ясное дело. Покукуйте-ка сами под петлей-то…
Вот, дескать, вы, батюшка, городской голова, не хотите ли, могу погадать напоследок.
А этот дурень так и подскочил на коньке-то, – цыган, что ли?
А ентот, Хорунжий-то, как глянешь, и впрямь, черный, как черт. Ну, вылитый цыган, и есть. Особливо сейчас, когда небритый. Вот, с усами только и подкачал. Нету у него усов-то. А без усов, какой же ты цыган! Вот такие вот дела, братцы, получаются…
- Цыган, не цыган, а Искусству сызмальства обучен… – отвечает, стало быть, студент.
- Ну, погадай, коль сам предложил.
- Так, руку надо позолотить!
- Эй, ты, не балуй тут у меня! Ишь, чего удумал. Руку ему позолоти!
- Ну, коль монетки жалко, барин, так уж не обессудь.
- Да не в монетке дело, дурья твоя башка, а порядок на то и даден, что соблюдать его надобно.
Вот так они вдвоем и чесали языками, покамест. К великому, выходит, всеобщему удовольствию. Какое – никакое, а все развлечение…
Все бы хорошо, да только бес, видать, и попутал барина. Возьми он, да и крикни казаку-то, узника, выходит, сопровождавшему. Дескать, развяжи-ка ему руки. Оно и так, как ни крути, недолго уже осталось. Ноги-то у того давно, стало быть, развязали. Дойти чтоб смог. Ну, а казаку что, его дело служивое, возьми, да и махни штыком.
С усилием массируя затекшие ладони, побелевшие от крепких тугих веревок, студент даже поморщился от боли. Казак разрезал узы ловко, не поранив.
Наконец, тяжело вздохнув, обернулся к гарцевавшему рядом городскому голове.
- Лови, – взмахнул тот рукой в изящной, черной, бархатной перчатке, и в воздухе мелькнула монета. Не иначе, как золотая…
Городской голова сразу же начал брать быка за гора. Пора было уже и поспешить, поскольку успел усмотреть в конце улицы долгожданную карету.
Однако и тут случилась заминка. Ибо, ловко поймав монету, да спрятав ее где-то в глубине сюртука, изрядно, по правде сказать, поношенного, горе гадальщик опять подал голос:
- Перчатку то снять надобно, ваша милость. Иначе, как же по ладони!
- Ну, ентот дурень перчатку стянул, да ладошку и сует. И, ясное дело, тут же оказался в грязи. Аккурат, у гадальщика под ногами. А тот на жеребце за палатки и сиганул, выходит. Прошу прощения. Дело-то все вышло аккурат на базарной площади. Так что, палатки, они тут вокруг и стояли. Где ж им еще стоять! Охрана, ясное дело, встрепенулась. Ну, рванули они, стало быть, следом. Кто конным, кто пешим. Кто как успел. Объехали вокруг палаток-то. И, ясное дело, обратно. Народищу невпроворот. А на коньке-то через всех переть, оно, конечно, несподручно…
Ну, вылетел он, студент. Привстал в стременах, да и оглядывается вокруг. Думал, видать, куда еще сигануть. Да пока думал, военный подпоручик, который как раз с есаулом казачьим лясы точил, подскочил и его самого в грязь. Хорунжий, студент-то ентот, видать, не растерялся, на ноги вскочил, да и бежать.
Тут как раз верховые, да прочий люд из-за палаток выскочили. Ну, тут уж они не церемонились. Нагайки свои повыхватывали, давай ими свистеть, стреляют то ли в воздух, то ли уж и не знаю. Не разобрать было. Словом, когда городской-то голова голос повысил, да порядок навел, а много ли времени-то прошло? Да и куда ему было деваться! Народу же кругом пропасть. Где ж тут спрячешься. Средь бела дня. Даже и карету отогнали. Любовницину, выходит. А вот, поди ж ты. Как в ад провалился. Тьфу ты, пропасть! Нету, и все тут. Даже и сам думаю, гляжу, и не знаю, что и сказать…
- Ти нэ знаешь, и правильно дэлаешь, – Горец выбил трубку в пепельницу, искусно вырезанную из какой-то замысловатой коряги, и неожиданно спокойные пальцы привычно принялись набивать ее снова, – а что скажут товарищи командиры?
- Пока ничего, товарищ генерал, – ответил за всех пожилой мужчина, путиловский рабочий, – а точно это Хорунжий?
- Хорунжий, не Хорунжий... похож, – Горец начал, было, кипятиться, но взял себя в руки и сбавил тон, – точно Хорунжий, я знаю этих его людей.
На сей раз сидели в глубокой траншее прямо под открытым небом на крепких деревянных скамьях, появились здесь уже и такие, и вокруг столь же добротно сделанного стола. Со стороны степи, с позиций белых рассмотреть, что именно тут происходит, было невозможно. Вот, если только с Грани глянуть... но Грань, она и есть Грань...
- Прысаживайтесь товарищи, – набив, наконец, трубку, Горец закурил, и явно оживился, – как говорытся, в тэсноте, да нэ в обиде.
Дежурящие бойцы быстро доставили откуда-то еще одну длинную скамью, и все вновь прибывшие, а их оказалось семеро, настороженно сели.
- Итак, товарищ, вам слово, – Горец обратился к Путиловцу. Имена до окончательного выяснения отношений здесь предпочитали не произносить. Да это, впрочем, и ненадолго. Кто есть кто, тут научились распознавать быстро...
- Вот, я обращаюсь к тебе, – обратился тот к соседу парня, с виду лет двадцати, который только что говорил, – ты же у нас токарь, человек образованный поболе, чем твой товарищ из деревни, прошу прощения, я не хотел вас обидеть...
- Так и есть, чего уж там... – повеселев, что отмучился, ибо речь давалась явно с трудом, хмыкнул тот, – из села и есть, – чем сразу же сбросил напряжение.
Командиры заулыбались. Такое искусство здесь ценили.
Следующим заговорил мужчина лет тридцати, к которому как раз и обращался Путиловец. Перебивая его, сверху донесся шум битвы. Видимо, пытаясь с ходу перепрыгнуть через траншею, да не рассчитав ширины, сорвался и упал прямо на стол кто-то из беляков. Упавший только вздохнул, и тут же затих. Почти сразу же в штабе появились бойцы. Пожилой, лет шестидесяти от роду, совершенно уже седой командир поднял веко.
- Отмучился, сердешный. Ну-ка, взяли!
Труп унесли.
- Мы прыносим извынения за вынужденные неудобства. Продолжайте, товарыщ…
- В первую голову, ясно, куда он делся. Не иначе, как в карету. Больше некуда.
- Ясное дэло, что в карету. Это-то и нэпонятно, они же там не лыком шиты! Почему нэ проверили!
- Они просто ошиблись… товарищ… командующий?
Горец удовлетворенно кивнул, и показал трубкой, – продолжай. Об этом в свое время.
- Они спутали Хорунжего с этим самым подпоручиком, и вправду приезжим.
- А ты сам нэ спутал?
- Да я знаю прекрасно их обоих. В карете, любовница городского головы, это ж его, подпоручика жена!
- Что же он, офицер, тэрпит такую жену?
- Так, она ж из него веревки вьет! Ну, так вот, они, вроде спутали и погнались за подпоручиком. А как разобрались что к чему, уже ни кареты, ни подпоручика.
- Так что ж, он бабу свою, выходит, спасал?
- Получается, что так.
- Провокация? – Горец бросил быстрый взгляд на Путиловца. Тот, однако, не поддержал:
- На провокацию непохоже. Что-то уж слишком хитро. Скорее всего, покорил наш общий друг женское сердце. Как он по этой части?
- Да, ныкак. Так же, как и по части конспырации… так, еще кто хочет сказать, товарыщи?
- Я видел, как они верхом уходили из города, – подал голос седьмой, явно примкнувший к остальным дедок, – вчетвером…
- Троих мы знаем. Кто еще, – глаза Путиловца сузились, и голос дрогнул, словно чуя добычу.
- Да, дед с ними был.
- Возраст деда? Неужто с твое? Телосложение?
- Плотного телосложения. Коренной русак моих, примерно, лет. В синем, сильно потрепанном костюме…
Горец с силой хлопнул ладонью по столу, – даже костюма нэ переодели… что скажешь?
Путиловец от волнения привстал, но, как и прежде Горец, быстро взял себя в руки, не проявляя лишних эмоций, – Профессора действительно держали в этом же городе. А, учитывая его обстоятельства, я бы это объяснил только одним образом. А это точно? Не шутишь, дедок?
Тот испуганно перекрестился, – истинный крест.
***
Нахлестывая коней, перепуганный до смерти кучер вихрем летел по узенькой улочке, естественным образом догоняя едущий впереди такой же крытый экипаж. Поравнявшись, Хорунжий на миг выглянул из-за занавески, – ну что, поменяемся?
Сидящая напротив под ручку супружеская пара смущенно переглянулась. Подпоручик на всякий случай уточнил, – что вы конкретно предлагаете, сударь?
- Махнуть не глядя. Мы к ним, они к нам…
- Можем встретить сопротивление. Да и шум поднимем. Время военное…
- Разве это преграда для джигита?
Быстрый взгляд на супругу. Та в ответ покраснела, и очаровательно потупила очи…
- Слушай-ка, дружок, – обратился офицер через секунду, сидя уже на облучке рядом с кучером, – мы сейчас тебя покинем. А ты погоняй немножко на свой вкус. Идет?
Покрывшийся липким, холодным потом кучер деревянно кивнул…
Примечание. Можно долго говорить, Хорунжий такой. Хорунжий сякой. Да, он не дьявол, и не ангел. Но уже за одного Профессора мы все должны сказать ему искреннее спасибо. Хотя, справедливости ради, замечу, что ни самого Профессора, ни того, кто именно сидел в той карете, Хорунжий в то время знать, конечно, не мог. И еще, забегая вперед: его люди, которые, не задумываясь, выполнили такой приказ своего молодого командира, без сомнения зная, на что идут, ибо дураков и сумасшедших там не держат, проявили больше пролетарского сознания, чем кое-кто из наших горлопанов.
Подпись. Горец.
Начальнику Третьего охранного отделения
Воронежской губернии
Полковнику Лызину
Докладная записка
Четвертого сентября, то есть сего дня, во время этапирования на допрос из центральной тюрьмы в здание жандармерии бесследно исчез известный бандит, член РСДРП с момента основания, доктор химических наук 1848 года рождения Полозов Иван. Предположительно отбит из кареты группой Хорунжего. Лица, сопровождавшие арестованного, исчезли бесследно вместе с ним. Прошу позволения принять все меры к скорейшему поиску и задержанию указанных лиц.
Начальник жандармерии штабс-капитан Петраков.
Резолюция. И немедленно. Подпись. Лызин.
- Пагады, дедусь, какой из тебя вояка! Вот, при штабе будышь. Кашеваром, – Горец, остановил последним выходившего деда, чуть привстав, и не выпуская трубки из рук, знак того, что заседание штаба будет продолжено. Для тех, кто понимает.
Дед, сорвав с седой головы потертый треух, прижал его двумя руками к животу. И, кланяясь в пояс, замер в ожидании.
- На сегодня мы должны абсудыт еще адын, паслэдный вапрос, товарищи. Я представляю вам светило военной науки при трех последних государях-императорах, его превосходительство, генерала Сумарокова. Что скажытэ, господин генерал?
Дед чуть выпрямился, и, не меняя ни позы, ни голоса, ответил, – да, вот, пришел умирать за Россию матушку. Дозволите?
Горец обменялся быстрыми взглядами с Путиловцем. Тот чуть заметно кивнул.
- Ну, умирать, оно дело нехитрое. Мы, вообще-то луды нэдоверчивые, ваше превосходительство…
Дедок ответил твердо, – товарищ, только товарищ.
- Но уж больно хорошую весть вы нам принесли… как говорится, на крылышках!
***
Генерал Сумароков, для виду прикомандированный к штабной кухне, на деле принял оперативно-тактическое командование бригадой, что не замедлило сказаться на ходе военных действий. Бойцы заметно повеселели. И хотя не знали, в чем дело, все это по соображениям конспирации держалось в строжайшей тайне, дело оно было ясное, как божий день. Если раньше каждой атаки беляков, а случались таковые по пять – шесть на дню, ждали, как конца света, то теперь, уж на своей-то территории, начали и бивать…
Командование объединенной группировки белых армий, занявших долину, или по терминологии Горца, степь матушку, ошибочно оценив обстановку, объяснило происходящее несколько возросшей за лето численностью ополчения и естественным от чувства обреченности ожесточением. Истина открылась только через месяц, после газовой атаки, предпринятой командованием белых и вынужденно последовавшей за нею сменой командующего.
***
Ночную тишину нарушало только потрескивание сучьев в костре, щемяще напоминая детство. Подпоручик криво усмехнулся. Очередная картофелина полетела в закипающий уже котелок, и он поднял глаза.
- Как звать – величать-то, мил человек? – негромко поинтересовался собеседник, с привычной сноровкой орудуя перочинным ножом.
- Георгием, Иван? Простите великодушно, по фамилии как-то неудобно.
- Иннокентьевич. Стало быть, мы с вами частично знакомы? Не припоминаю оказии.
- Вот, и я про то же. Черт знает, куда юбки заведут нашего брата, мужика… чтоб я, гвардии офицер Бомбиста не знал!
- Ну, и как самочувствие, в такой-то компании?
- Да, знаете ли… ишь ты, гнилая попалась, – подпоручик бросил гнилую картофелину в костер и потянулся за следующей, – вы понимаете, Иван Иннокентьевич? – Георгий повел рукой с ножом вокруг, – Смотрите, красотища-то какая! А мы воюем, воюем... все никак не навоюемся. А святая наша матушка Земля смотрит, наверное, да диву дается – и чего творят мужики… еще вчера… да что там вчера, вечером еще сегодня, скажи мне кто, истинный крест, не поверил бы. На дуэль бы вызвал негодяя! А тут вот, не знаю, поверите ли, сидим мы вот с вами, даже и на душе полегчало.
- А насчет юбки к чему?
- Так, про то у нее самой спросите… идет, никак.
В темноте послышалось осторожное похрустывание веток, и миниатюрную полянку заполнил звонкий женский голос, – а вот и я, мальчики… а где же командир? Неужто отослали, и секретничаете? Так, может, и я не вовремя?
- Ты вот как раз вовремя, – проворчал Иван Иннокентьевич, – ну, принесла молока?
- Да, вот же оно, – женщина присела, держа в двух руках крынку.
- Так и несла?
- А то!
- Ну, что скажете? – спросила она тихо, и откинула со лба сбившиеся волосы.
- Да вот, Иван Иннокентьевич советует нам с тобой прекратить все это.
- Двумя руками за… а, кстати сказать, что именно?
- Как кличут-то тебя, красна девица? – подбросив в кипящий уж вовсю котелок последнюю картошину, собеседник Георгия вытер о траву и закрыл нож…
- Татьяной с детства кличут. Ой, а можно, я вас дядей Ваней буду звать?
- Зови уж. Ну, с вами двоими мне все более или менее ясно. А что с третьим молодым человеком? Командиром, выходит, нашим?… чуешь, голуба, каша-то какая заваривается? Жили бы в городе среди своих, да и горя не знали. А теперь, последнюю мелочь, небось, на картошку-то пустили.
- Не без этого… – Татьяна опустила глаза и даже теперь, в темнотище, заметно покраснела.
- Ну, меня скомандовал спасать он. Это мы уже выяснили. А его самого, выходит, ты?
- Да, я приехала как раз на площадь-то. Гляжу, а он – в дверях, и в глаза смотрит… я его за руку, да и в карету, и дверцу захлопнула. Сама не знаю, как все и получилось. Сижу после, и трясусь, как осиновый лист. А ну, как проверят?
- Ну, оно и понятно, – Иван Иннокентьевич встал и тщательно отряхнулся, – ну, а все же, этот самый, молодой человек. Вернемся к нему.
- Так это Хорунжий! Вы о нем слышали. Не могли не слышать, – Татьяна подняла на собеседника слегка удивленные глаза.
- И это меняет дело, – Полозов снова присел, – Хорунжий, говорите? Он не из наших. Но Горец ему доверяет. А Горец… он мало кому доверяет… да… последняя любовь Горца… прошу прощения, не имел в виду ничего дурного. Хорунжего я поддержу. Не могу не поддержать. Итак, я с вами… а с этой вашей неуставной деятельностью надо кончать. Со мной, или без меня, значения не имеет. Сами понимаете. Георгий? Татьяна?…
Георгий молча кивнув в сторону жены, – я как она…
- А я двумя руками за… – сказала Татьяна, бросив на мужа испепеляющий взгляд, – ну, коли мы, кажется, договорились, пойду, покличу командира? А то, как бы не обиделся…
- Ничего с ним не сделается, – отвечая, дядя Ваня зачерпнул ложкой, попробовал варево, немного посолил, – он у нас мужик правильный. Знает, когда надо командовать, а когда не надо.
***
Его превосходительству,
Начальнику третьего охранного отделения
Воронежской области,
Полковнику Лызину.
Донесение
Записано агентом Писарем со слов агента Молочника.
Довожу до Вашего сведения, что агенты Астраханка и Хмурый в настоящее время находятся в составе группы Хорунжего. Информация от агента Астраханки. Более подробными сведениями не располагаю, так как, сообщая информацию, Астраханка очень спешила.
***
Одним неуловимым движением Татьяна вскочила на ноги, обернулась, выставляя вперед руки, и оказалась в объятиях по-кошачьи неслышно подошедшего командира.
- А вы очень тихо ходите, господин Хорунжий… – подал голос недавний пленник, – и сразу, с небольшим опозданием приношу благодарность за чудесное спасение.
- Да, что вы, Иван Иннокентьевич, почту за честь. Это была полицейская карета, уж я-то успел на них насмотреться, а уголовника в такой сегодня не повезут. Должно быть, человек интеллигентный. А в остальном просто повезло. Кстати, если не возражаете, я буду звать вас Профессором…
- Почему именно так? – подчеркнуто тихо переспросил дядя Ваня.
- Потому, что вы и есть мой профессор. Химии, с вашего позволения. Московского Университета. Неужели не узнаете?
Профессор улыбнулся, – ну, до сессии нам сегодня далековато. А насчет узнать в таких-то обстоятельствах… хотя, погодите, постойте-ка, не вы ли на экзамене приводили мне пример этой странной взрывчатой смеси… о которой я, признаться, и сам не подозревал… признайтесь уж, на практике не приходилось случаем?
- Не пробовал, – ответил Хорунжий с неожиданной серьезностью, – да я и не по этой части. Хотя, существуют опасения, что в атмосфере вокруг места взрыва могла возникнуть цепная реакция с непредсказуемым распространением токсинов. Побочные эффекты в таком случае сведут на нет все наши усилия.
В ответ профессор смеялся долго, даже до слез, – уели меня, старика.
Татьяна, все еще полуобернувшись, стоявшая в объятиях командира, смутилась, высвободилась, и подсела к костру. Затем, подняла сверкнувшие на затененном лице глаза, – вы так тихо подошли, что испугали даже…
Ответом оказалась смущенная улыбка, – это дань детству. Я ведь вырос в горах. А там знают цену каждому шагу.
- Ну, хорошо, товарищ Хорунжий. Вынужден вас огорчить. Профессором сейчас меня называть нежелательно по многим причинам. Подсаживайтесь, поедим, что бог послал. А зовите-ка меня с легкой руки нашей Танечки дядей Ваней. Пойдет?
Все принялись за похлебку, и приунывший было подпоручик, подал голос, глянув на командира, – прошу прощения, не представился, Георгий. Куда путь-то держим… товарищ командир?
- На юг. В направлении южных губерний. Хотя, учитывая известную свистопляску с географией…
Дядя Ваня даже присвистнул, – вот даже как? Ну, тогда прямиком в болота. Судя по слухам, которые до меня успели дойти. А как насчет следопытов?
Поковыряв острой веткой в костре, Хорунжий, наконец, кивнул на стоящую кринку, – я думаю, если Таня уже сходила… вряд ли она открыла, что вы все еще с нами…
- Я больше ни слова, клянусь… там, в селе прямо на агента нарвалась… ну… он меня не выпустил бы… иначе.
Хорунжий перевел глаза на собеседницу, – там, на площади, не оправдывались, и сейчас не нужно. Этот час еще не пришел, – она в ответ тяжело задышала, – за площадь я многое могу вам простить… если когда-нибудь найду в себе силы хоть в чем-то обвинять.
- Что-то уж больно сложно, – отозвалась она, переводя глаза на дядю Ваню.
- Давайте-ка по молочку, да и спать, – подвел тот итоги диспута, а на вас, Танечка, он сейчас молиться готов, как на святую деву Марию, так что, пользуйтесь случаем.
Прошу великодушно прощения за то, что не описываю пока суть наших отношений с госпожой Географией. Те же самые аргументы. Этот час еще не пришел.
Короче говоря, первые две ночи мы сибаритствовали. Рассчитывая на заминку белых следопытов, которые после первого скомканного донесения Астраханки непременно будут ждать продолжения. Татьяна нам с дядей Ваней выложила все, конечно, в первый же вечер. И нет худа без добра. Мы решили парочку дней просто отдохнуть. Да и привыкнуть, особенно нашей даме, к новой ситуации. И понять, чего мы можем, а чего не можем. А главное, чего, вообще-то хотим…
